Чтение онлайн

Выдержав нужную паузу, гость гасит окурок в пепельнице, плавно поводит желтовато-смуглой рукою с короткими, ухоженными ногтями:

— А эту безделушку прошу принять от меня… в знак начала нашей дружбы. Золото самой высокой пробы!

Несколько секунд мужик недоуменно таращится на портсигар. «Действует! Попался!» — обмирает трезвеющий князь Михаил. Затем Григорий Ефимыч чуть слышно, но истово начинает читать:

— Верую во единаго Бога Отца, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия…

Не выдержав, мужик всхлипывает, и, мотнув каштановой гривою, точно стряхнув наваждение, с дикой яростью запускает драгоценную игрушку в гостя. Тот неуловимо быстро отклоняется; пролетев через зал, портсигар звонко бъет об стену, дребезжит, прыгая под столами. Вскакивают филера, облом-телохранитель лезет за пазуху…

— Изыди, сатана! — вопит, брызгая слюною, Григорий Ефимыч; безжалостно рванув рубаху у ворота, хватает и, нетвердо встав на ноги, тычет в лицо скуластому свой нательный крест: — Вот помощник единый наш, вот надежда царева, подмога Расее святой! И иной нам не надобно; с нею, помолясь, пойдем ныне на безбожников, — яко исчезает дым, да исчезнут! «Сим победиши»!.. [43]

Князю страшно, как никогда раньше; во сто крат страшнее, чем тогда, в застрявшем трамвае, среди возбужденной кровью толпы. Чтобы забыться, никого не видеть, окончательно ничего не понимать, — вцепляется Побирушка в бутылку крымской мадеры и, обливаясь, пьет из горлышка…

По-змеиному оборачиваясь влево, вправо, всех держа в оцепенении своим прищуром, слащаво-угрожающей улыбкою, — пятится к выходу посланец Черного города; надевает шляпу… растворяется в сырых, с редкими огнями сумерках. Доиграв мелодию, сухо царапает пластинку игла.

После ужина заиграл настольный аппарат, и я, подойдя, услышал голос Илы. В последние дни — от скуки, от разочарования, от нарастающего страха за свою судьбу — я позволял ей забежать вечером, и мы вкушали радости изощренной любви. Но свидания эти оставляли приторный вкус, она была жадная, чувственная самка, и ничего более; к тому же в миг высшего наслаждения, когда Ила визжала и закатывала белки, от нее начинало пахнуть по-звериному остро, и это тоже смущало мою нордическую душу… Итак, на предложение встретиться я ответил отказом. Кроме всего прочего, я ощущал немалое чувство вины перед Ханной Глюк. Словно нас с ней уже связывали взаимные обещания…

«Символ расы» я нашел в самой маленькой из комнат ее жилища. Под пронзительным взором двух изъеденных временем статуй неведомой людям культуры, — на стертых лицах блестели чудом сохранившиеся эмалевые глаза, — сиротливо свернувшись на низком атласном ложе, летчица, исплаканная и бледная, невидяще уставилась в одну точку. Так ведут себя от непомерного горя, воплями исчерпав первую острую боль и погрузившись в ступор безысходности.

Присев рядом, я положил руку на ее каучуковое плечо. Мне было жаль Ханну, но почему-то думалось о совершенно другом: наверное, прежде в Агарти жило куда больше народу; не может быть при любой технике, при любом количестве рабов, чтобы такие дворцы вырубались в горе специально для одиноких временных постояльцев. Или может?! Может. И дело не в избытке сил. Просто для них низшие расы столь бесспорно нечеловекоподобны, а жизнь рабов так дешева, что можно шутя пренебречь какой-нибудь тысячей надорвавшихся каменотесов. Райх, правивший миром сотни веков. Разве не к этому мы стремимся, — но почему же меня знобит от предчувствия такого будущего?..

Ханна резко повернула ко мне лицо — сейчас вовсе некрасивое, с набрякшими веками, вздрагивающими губами. Я понимал, что она растеряна, ищет опоры и потому не будет слишком щепетильной, и от этого понимания сам себе казался подлецом, — но соблазн был слишком велик. Вспомнилась наша первая невинная ночь, когда я отогревал Ханну своим телом под чубой, а она едва не пристрелила меня. Многое сблизило нас с тех пор… Рискну!

Обняв ее, я стал целовать мокрые щеки, шею; Ханна отвечала, по-ребячьи всхлипывая, еще уверенная, что я лишь братски утешаю… Скоро тяга к ней стала нестерпимою, я задыхался. Не переставая ласкать девушку, я мягко принудил лечь ее на спину, сам пристроился рядом.

Действовать следовало быстро и не раздумывая. Пытаться возбудить ее, заставить потерять голову — было затеей бесполезной, сильное тело Ханны никогда не ускользало из-под контроля ее крестьянского рассудка. Оттого я пошел напролом, решив, что победа все спишет…

В следующие минуты она неистово билась подо мною, отталкивала, кричала что-то обидное. Я успокаивал, шептал горячие слова, называл ее любимой и был достаточно при этом искренен, но не ослаблял хватки. Ханна должна была сдаться, хотя бы потому, что ей отчаянно требовалась чья-то близость, а оттолкнуть меня всерьез — значило потерять. Тем более, безусловно, я для Ханны давно был мужчиной, героем арийского мифа… Но опыт прабабушек велел не покоряться до конца, и она дралась, покуда я не сделал последний рывок, помешав ей свести крепкие длинные ноги…

Обладая Ханной, я не ожидал самозабвенного ответа. Я был бы даже несколько им разочарован… Но с чувством благодарного облегчения принял ее руку, вдруг обвившую мой затылок, и неумелый отклик бедер на мои движения… Конечно, летчица не была девственницей, — но тот, кто делал ее женщиною, явно схалтурил и остановился на полпути.

Когда все кончилось, — в последний момент я постарался быть мужественно-сдержанным, — Ханна смирнехонько встала, накинула свои малиновый халат (плащ, сари?) и отправилась в ванную, вернее, в круглый зал, где били фонтаны, текли источники ледяные и кипящие, минеральные и ароматизированные; где посреди голубого бассейна на хрустальном острове ожидали немые негритянки с благовониями и пушистыми полотенцами.

Я и сам ополоснулся в одном из источников, железистом и дивно бодрящем. Затем оба мы вернулись на ложе, и Ханна, с девчоночьей доверчивостью обняв меня и положив мне головку на плечо, открыла причину своего горя.

То, что рассказывал бедной летчице ее терафим в последние дни, звучало как Апокалипсис. Ураган огня гулял по Берлину, половины города уже не существовало. Словно в Судный день, под раздирающий душу вой сирен, хлеща лучами прожекторов, ночью атаковали русские танки — исчадия механического ада. В бункере Первого Адепта, этом уменьшенном подобии Меру, царило настроение пира во время чумы. Под пятнадцатью метрами стали и бетона пили горькую, с надрывным весельем отметив день рождения Вождя немцев. Он сам, поверженный архангел, волоча ногу, ненадолго поднялся наверх, в сад разрушенной райхсканцелярии, чтобы раздать награды подросткам, мобилизованным в оборону. Черт побери, — Первый верил астрологам, предсказавшим счастливый поворот событий в конце апреля… Шарлатаны, внушающие нам, что случайный узор звезд, видимых с Земли, может сказаться на судьбах людей! Глава народа, бесспорно, ослабел и растерялся, тайные обязательства перед Высшими Неизвестными были позабыты; лишний раз подтвердив свою человеческую ничтожность, Первый ударился в бытовую мистику. Более того, в духе мещанских идеалов решил узаконить свои отношения с давней подругой. («Я могла бы быть на ее месте», — ревниво всхлипывала Ханна.) Не с Христом ли решил помириться?! Муниципальный советник Вагнер, приведенный с горящей улицы офицерами Геббельса, оформил брак человекобога и девицы Евы Браун. Свидетелями были верный Юпкин и свирепый молчальник Борман. Прочие бонзы давно разбежались, были прокляты, лишены званий и должностей, объявлены предателями — в том числе и наш Генрих Птицелов. (Я подумал, что это известие разбудит мрачный юмор Старика — он никогда не чтил Главу Ордена). Злосчастные молодожены воссели за стол, и после первого же тоста Вождь объявил, что они с женой намерены уйти из этого мира… Собственно, это было главным, что так подействовало на Ханну.

Неоднократно в прошлые дни я пытался разубедить ее в святости и непогрешимости Первого Адепта. Рассказывал анекдоты о самом божестве, о его приближенных. Например, знаменитый случай, когда еще в начале своего правления Вождь, впав истерику, катался по полу и грыз ковер, а Рем в это время говорил собеседнику: «Я знал, что Адольф вегетарианец, но не думал, что он питается коврами»… Всякий раз Ханна бурно возмущалась, и я быстро понял, что ее сознание не приспособлено к переоценкам. Теперь же, выслушав все жалобы, я лишь ворковал какую-то ласковую чепуху и гладил девушку по вздрагивающей спине.