Чтение онлайн

— Спасите, тону!.. Ради Христа!..

Спустили лодку и вытащили «утопленника». Максиму мачтой сломало ногу и повредило ребра. На пароходе пострадал штурвальный.

Пока пароход порожняком отвозил в ближайшее село пострадавших, мы целые сутки простояли на якоре.

Когда пароход возвратился и вытащил карчеподъемницу на плес, у нас на левом судне обнаружилась течь. На стоянке мы не заметили, что днище повреждено, да и напор воды был небольшой. На ходу — другое дело. Прямо на глазах прибывала вода в трюме. Сорокин просил капитана парохода сделать остановку, чтобы выкачать воду паровым насосом и исправить днище. Капитан не согласился: и так, дескать, много было простоя.

Он заявил:

— Как хочешь, так и спасай свою горчицу…

Пришлось обходиться своими силами. Подвели мы под днище брезент и стали откачивать воду. Старый насос — качок — был тяжел и работал плохо. Качали все по очереди: и матросы, и кок, и сам Сорокин. Работали без перерыва, ели на ходу, а вода в трюме убывала незаметно — в час по ложке.

Матросы ворчали:

— Ты, Василий Федорович, за двоих работать должен. За себя и за внука, холера ему в живот…

Прошли уже вторые сутки, а мы все еще откачиваем воду.

В довершение всего и погода резко переменилась. Заморосил дождик. Народ совсем озверел. Андрей Заплатный бросил качок и налетел на Сорокина:

— На, сам качай, леший! Ремонт бы лучше сделал, жила. А нам что? Гони паспорт, и на берег… И тебя прихватим на всякий случай… Качай, качай, не оглядывайся. А я откачался…

Сорокин, качая воду, поманил к себе Вахромея:

— Четверть вина ставлю для команды. Вот те Христос!

Старший матрос ухмыльнулся:

— Мало, волостной старшина. Они, конечно, не нанимались к тебе воду откачивать. Ставь ведро. Не то возьмет Заплатный да и наставит банок. Сам знаешь, какой он арестант. Он не поглядит, черт ли, старшина ли. Матросы перестанут работать, и пойдешь ты со своим суденышком в омут раков ловить.

— Потише ты. Тоже от рук отбился.

— А что я? Я о пользе говорю. Как бы из-за твоего скупердяйства чего не случилось, господин старшина.

Сорокин перестал качать. Рукавом рубахи вытер мокрое лицо и сказал:

— Молодцы, матросики! Ну и молодцы! Ей-богу, ставлю на артель ведро вина. Вахромейко! Неси ключи от кладовки.

И снова с ожесточением закипела работа на борту карчеподъемницы. Только Заплатный стоял в сторонке и посмеивался над матросами:

— Дурачье! Готовы на брюхе ползать перед старшиной за черепушку водки. Эх вы! Каторжные.

— Ты, Андрей, опять не прав, — попытался было уговорить Заплатного Кондряков. — Все равно, с водкой или без водки, а воду откачать надо, карчеподъемницу исправить надо.

— А мне какое дело? Пусть она идет на дно ко всем чертям.

— А что делать будешь? Работать где будешь? Да и не только, знаешь ли, о себе мы должны беспокоиться, но и о товарищах. Подумай, куда пойдут те же чуваши. На голодную смерть?

— За вино продались этому сукину сыну…

— Слушай, Андрей! Я, знаешь ли, человек непьющий, мне эта водка совсем не нужна, а откачивать воду не отказываюсь. — Кондряков сменил уставшего матроса. Андрей Заплатный со словами «непонятный ты стал, Кондряков…» ушел в кубрик и завалился спать.

Так, выкачивая воду, исправляя поврежденное днище, мы доползли, наконец, до моего родного плеса. Река здесь делает дугу в несколько верст. Вдали уже виден увал с бурлацкими поселками.

У меня терпения не хватило. Я суетился на палубе и приставал к старшине, чтобы высадил меня на берег. Я хотел пешком добежать до села Строганова. Образумил меня Кондряков.

— Как пройдешь? — сказал он мне. — Видишь, все луга затоплены. Сиди и не ерепенься. Скоро все равно будем на месте.

За три версты до села раздался долгожданный свисток нашего парохода, вызывая из деревень родных, матерей, жен матросов на «поплав» — так бурлаки зовут свидание.

Я стащил из каюты старшины бинокль и с крыши брандвахты первым увидел на берегу кучку знакомых людей.

Пароход сбавил ход. На воду спустили лодку. Я сел в весла и изо всех сил стал грести к берегу…

Вот лодка ткнулась носом в песок. Я выскочил через борт и подбежал к матери, поздоровался с братьями и сестренками, с Панькой Рогожниковым.

— Санушко! — говорила мать, смахивая со щеки набежавшую слезинку. — Какой ты большой вырос. Голос у тебя хрипучий какой стал, милый сын.

Я отдал матери пять рублей — задаток, полученный от Сорокина.

— Тебе, поди, самому надо?

— А для чего? В верхах деньги-то девать некуда.

Мне родные передали шаньги, сухари, чулки и чистую рубаху.

Михаила Егоровича встретил отец, древний старик. Ничего старик не говорил, сидел на камне и, не отрываясь, глядел на сына.

Я вспомнил про бабушку Якимовну и спросил, как живет она, почему не пришла на берег: уж не хворает ли?

— Умерла наша бабушка. Царство небесное. Отмаялась…

Пароход свистками настойчиво вызывал нас обратно на суда. Свидание с родными пришло к концу.

Мы простились.

Долго стояли наши семейщики на удалявшемся берегу Камы и махали платками.

Над рекой, над увалом неслись прощальные свистки нашего парохода.

Караван перевалил косу. Село и родной берег скрылись за густым ивняком.

Через две недели мы бросили якорь у старинного села Вятской губернии — Кая.

Вечером зашел к нам в кубрик Сорокин и рассказал о предстоящей работе.

— До плеса Кильгимы — это верст сто ниже Кая — будем очищать берега от леса, на десять сажен от воды. Очистку будем делать в ветреную погоду, а в хорошую придется плавать с урезом, карчевник вытаскивать.

— Воскресенья как? — спросил кто-то.

— Никаких праздников, спаси Христос, у нас в навигацию не положено. Работать каждый день. Бурлак, сами знаете, зимой отдыхает, а летом с утра до темной ноченьки — матушка-работушка. А придется, так будешь и все сутки работать. Бог терпел и нам велел, ребятушки. Должен сказать, что всех лентяев да лодырей буду высаживать на берег с медведем жить. Вот оно как. До свиданьица. Спите с богом…