Девочка, испившая Луну
Шрифт:
Энтен понимал, что что-то было не так, полагал, что сейчас ему на голову свалится страшная ведьма, возможно, на драконе и в сопровождении пламени, но вместо этого узрел только маленькую коричневую птичку, что, вероятно, просто просила у него немного еды, и испытал страшный стыд. Как только камень вылетел из его пальцев, он пожелал, чтобы тот его самого ударил. Вопреки всему бахвальству перед советом, он даже цыплёнку шею свернуть не мог. И не был уверен в том, что сможет убить ведьму.
Ведьма заберёт его сына, но… Это жизнь. И решимость его ослабевала.
Птица приземлилась у его ног, не издав ни звука. Он едва дышал – мертва? Энтен сглотнул.
И – о чудо! – вздымалась птичья грудь, поднималась и падала… Только вот крыло было вывернуто под тошнотворным углом. Сломано – он был уверен в этом.
Энтен склонился.
– Мне жаль, - выдохнул он. – Мне очень, очень жаль…
Он взял птицу на руки. Та не казалась здоровой. Да какое здоровье в этих проклятых лесах? Половина воды отравлена. Ведьма. Всё вокруг сделала ведьма. Будь проклято её имя! Он прижал птицу к груди, пытаясь согреть теплом своего тела.
– Мне очень, очень жаль…
Птица открыла глаза. Он видел, что это ласточка. Эсин любила ласточек. Он только что разбил ей сердце! Как он только мог! Как мог оставить её? Как мог оставить своего сына? И что он сделает, если больше никогда их не увидит?
Птица строго посмотрела на него и чихнула. Может быть, обвиняла в чём-то?
– Послушай, мне жаль, что так вышло с твоим крылом. Я не умею его лечить. Но моя жена, Эсин, - его голос дрогнул, - умна и добра. Люди всегда приносят ей своих животных. Она тебе поможет, я знаю.
Он снял капюшон, сделал небольшой мешочек и скрыл птицу внутри. Птица запела. А потом укусила его за указательный палец, когда он оказался слишком близко, и выступила кровь.
Ночной мотылёк затрепетал у лица Энтена, может быть, привлечённый сияющим на его коже лунным светом. Он быстро поймал его и предложил птице.
– Вот. Я не хочу тебе ничего плохого…
Птица бросила на него ещё один осуждающий взгляд, а после неохотно выдернула мотылёк из его пальцев и за три укуса съела.
– Вот? Видишь? – он посмотрел на луну, потом на карту. – Пойдём. Просто надо немого пройти, и там можно будет отдохнуть.
И Энтен с ведьмой углубились в лес.
Сестра Игнатия чувствовала, что слабела с каждым мигом. Она сделала всё, чтобы поглотить каждый глоток печали, и поверить не могла, ведь сколько было горя над городом! Большие вкусные облака вечного тумана. Она превзошла сама себя – и никогда не восхищалась тем, что было ей дано. Весь город был колодцем печали, вечно наполненным бокалом. Всё для неё. Никто в истории не совершал такого. О ней должны написать песни – сложить о ней книги!
Но когда прошло два дня, а доступа к печали всё не было, она чувствовала себя слабой и износившейся. Ломкой. Истоки её магии разрушались. Она должна была отыскать этого мальчишку, и как можно быстрее!
Она остановилась и опустилась на колени рядом с маленьким ручейком, осматривая лес на предмет хоть какой-то жизни. В потоке были рыбы, но рыбы не испытывали печали. И скворцы над головой с двухдневными птенцами. Она могла раздавить птенцов одного за другим и съесть материнское горе. Но горе птиц было не таким, как горе зверей, а зверей здесь не было. Сестра Игнатия вздохнула. Она собрала всё, что могла, чтобы выстроить самодельное гадальное устройство – немного вулканического стекла, кости недавно убитого кролика и шнурок, потому что это всегда полезно. Нет ничего полезнее шнурка. Она не могла сделать его таким же хорошим, как делали провидцы в башне, но ей и не надо…
Она не могла видеть Энтена. Знала, где он, была уверена, что узрела пятно, но что-то блокировало её взгляд.
– Магия? – пробормотала она. Но, разумеется, нет. Все маги на земле, все, кого она знала, погибли пять сотен лет назад во время извержения вулкана. Или почти извержения. Дураки! Отправить её с Сапогами-В-Семь-Лиг, спасти людей в лесных посёлках! Конечно, она спасла. Собрала всех в целости и сохранности в протекторате. Все их бесконечные горести в одном только месте, как и хотела.
Она облизнула губы. Она так проголодалась! Надо бы осмотреться.
Старшая сестра поднесла своё устройство к правому глазу и осмотрела остаток леса. Очередное пятно! Да что могло случиться с этой несносной вещицей? Она вновь затянула узлы. Тем не менее, всё осталось размытым. Может быть, во всём виновен голод… Ведь даже основные заклинания теперь сотворить было поразительно трудно.
Сестра Игнатия рассматривала гнездо.
Она посмотрела вверх. И задохнулась.
– Нет! – воскликнула она. – Ты всё ещё жив, ты, уродец!
Она протёрла глаза и вновь посмотрела.
– Я думала, что убила тебя, Глерк, - прошептала она. – Что ж, попробуем ещё раз, гадкое ты существо! Ты почти убил меня однажды, но нет. И ты вновь потерпишь неудачу!
Для начала надо бы перекусить. Засунув устройство в карман, сестра Игнатия взобралась на ветку в скворечное гнездо, поймала крохотного птенчика и сдавила его в кулаке, впитывая ужас матери. Да, его было мало – но достаточно. Сестра Игнатия облизала губы и потянулась к следующему птенцу.
А сейчас ей надо было вспомнить, куда она подевала Сапоги-в-Семь-Лиг.
Глава 34. В которой Луна встречается с женщиной из леса.
Бумажные птицы осели на ветвях, на камнях и остатках дымовых труб, стен, старых зданий. Они не издали ни звука, кроме вечного шелеста бумаги. Они унялись – и повернулись лицами к девочке на земле. Глаз у них не было, но Луна всё равно чувствовала, что они пристально смотрели на неё.
– Привет, - промолвила она, потому что понятия не имела, что ещё она могла им сказать. Бумажные птицы не ответили. Ворон, в тот же миг, спокойным оставаться попросту не мог. Он взвился вверх настоящей спиралью, потом описал круг, упал петлёй вниз, без конца крича.