Чтение онлайн

В тот день должна была дежурить Клаудия Сантандер, но я вызвался ее подменить. Она растерялась.

— Нет, нет, — твердила она. — Завтра поликлиника. Не хочу работать завтра.

— Никто вас не обязывает. Я не меняюсь с вами дежурством. Просто хочу поработать сегодня, никакого обмена, никаких обязательств.

Она так ничего и не поняла, но в итоге смирилась. Итак, весь следующий день я опять ухаживал за Техого. Пришла доктор Нгема, отключила аппарат искусственного дыхания, убрала капельницу. Симптомы быстрого выздоровления были налицо. Но пулю все равно следовало извлечь.

— Подождем день-два и сделаем операцию, — сказала доктор Нгема. — Пусть его состояние стабилизируется. Как по-вашему, Фрэнк?

— Я считаю, что его следует отвезти в ту больницу.

— Но, я уверена, мы сможем решить его проблему здесь… Ему уже гораздо лучше.

Ей требовалось, чтобы я одобрил ее план; но я не хотел, чтобы Техого оставался здесь. Чем дальше он окажется, тем лучше. Иначе они не смогут за ним приехать.

— Я настаиваю на своем мнении, — сказал я. — Давайте я его отвезу.

— Что ж… Хорошо, — произнесла она, растерянно моргая. — Но сейчас он слишком слаб.

— Тогда завтра. Займусь этим с самого утра.

— Завтра мы выезжаем с поликлиникой.

— Неужели вы не отменили выезд? — воскликнул я. — Не разумнее ли его отложить? В теперешних обстоятельствах…

— О нет. Нет, Фрэнк, это невозможно, — печально произнесла она. — Для нас это слишком важно, министр рассчитывает… Нет, отменять уже поздно.

— Ладно, я участвовать не буду, — зло сказал я. — Я его повезу.

Это не было просьбой; она отлично поняла мою интонацию. И слишком удивилась, чтобы возражать.

Техого внимал нашей беседе, не вмешиваясь. Говорить он пока не мог из-за слабости и болей, но, когда доктор Нгема обращалась к нему, он кивал или качал головой. Да, ему удобно. Да, голова болит. Нет, судно ему не требуется.

— Попозже, когда он немного окрепнет, попытайтесь его разговорить, — сказала мне доктор Нгема. Точнее, прошептала на ухо в ординаторской. — Попытайтесь выяснить, что с ним такое стряслось.

В ее голосе звучало беспокойство, но я чувствовал: ей самой вовсе не хочется его расспрашивать. Она была рада переложить это деликатное дело на меня. Но со мной Техого говорить отказывался. Обессиленный раной, одурманенный морфием, он все же не забывал о своей обиде. Каждый раз, когда я к нему обращался, он демонстративно поднимал брови и тут же отводил взгляд.

Я делал вид, что ничего не замечаю. Он по-прежнему оставался моим пленником-пациентом, прикованным к кровати. Ноги и одну руку я ему развязал, но наручники, как и прежде, позвякивали при каждом его движении. Он отлично видел и наручники, и солдата в углу.

Часового сменили. Новый караульный явно нервничал. Сидел весь скукожившись, зажав винтовку между коленями. Наблюдал. Этот солдат относился к своему заданию серьезно, его не соблазняли кофе и дартс в ординаторской. Когда я входил в палату или направлялся к двери, он непременно провожал меня взглядом.

Техого разрешили есть, но только жидкую пищу — трубка ободрала ему горло. В тот день я дважды приносил суп на подносе и сам кормил Техого с ложки. Его рот послушно разевался, но глаза смотрели куда угодно, лишь бы не на меня. Все мои заботы он сносил с остервенелой пассивностью. Вел себя кротко, но я отчетливо ощущал, какие в нем на самом деле кипят тайные страсти.

Он не мог самостоятельно мочиться — требовалась моя помощь. Устроившись рядышком с ним, точно старый друг, я обнимал его за плечи, поддерживая в сидячем положении. Чтобы скрыть унижение, он жмурил глаза. Точно так же он жмурился позднее, когда я его мыл. Я очищал его тело планомерно, участок за участком, точно мы оба были машинами. Впрочем, когда-когда, а в тот момент в наших действиях не было ничего машинального.

Я с ним не разговаривал. Даже о том, что интересовало доктора Нгему, хотя я тоже хотел бы услышать, что он ответит. Лишь однажды я обронил несколько слов, наклонившись к самому его уху.

— Техого, я же тебе сказал, что не ты мой враг, — проговорил я. — Разве я стал бы так ухаживать за врагом?

Солдат резко вскинул голову: какой, дескать, вредоносной информацией тут исподтишка обмениваются? Но в лице Техого не дрогнул ни один мускул. Он не желал ничего мне открывать.

Тот вечер я впоследствии стал называть про себя последним, прощальным. Но протекал он по обычному распорядку. Ничто в нем не было отмечено печатью рока, и потому вспомнить его подробности совершенно невозможно. Вечер ничем не отличался от множества прочих вечеров — от всех вечеров, которые я проводил в больнице, попусту тратя свою жизнь. Помню лишь, что дежурство меня измотало; измотало диспропорционально, слишком сильно по сравнению с затраченной на него энергией. Поэтому, сдав смену Лоуренсу, я не стал задерживаться в главном корпусе. В конце концов, тревожиться было не о чем. Наутро я отвезу Техого в другую больницу.

— У вас все готово к завтрашнему дню, Фрэнк? — бодро поинтересовался Лоуренс.

— К завтрашнему?.. Увы, Лоуренс, я не смогу участвовать в выезде. Мне нужно везти Техого.

— Именно завтра? Почему? Разве он не может денек подождать?

— Нет. Мне очень жаль, но ничего не получится.

— Да-да, разумеется. Разумеется. Не берите в голову. Я вообще-то и не рассчитывал, что вы пожелаете участвовать.

Были ли сказаны именно эти фразы? Да и говорили ли мы вообще об этом? Не знаю. Возможно, я что-то домыслил задним числом. Неприятно, что после всех глубокомысленных фраз финальные реплики растворились в тумане банальностей.

Итак, я помню — или внушил себе, будто помню, — что в последний раз, когда я видел Лоуренса, он немного дулся, точно капризный ребенок. Делал вид, что ничуть не задет, а сам изнывал, вновь уязвленный в самое сердце. Я опять его подвел — оправдал его худшие предчувствия. Выходя в коридор, я крикнул ему:

— Доброй ночи, Лоуренс!

Но он точно и не услышал — демонстративно деловито рылся в шкафу с бинтами. В пустом коридоре его имя отдалось тихим, зловещим эхом.

Наутро он исчез. Вместе с солдатом и Техого. Унесли даже кровать, чтобы не терять время на возню с наручниками.