Домашняя дилемма

В четверг Мартин Мидоуз ушел с работы пораньше, чтобы успеть на первый экспресс-автобус до дома. В этот час сиреневые краски вечера растворялись в слякоти, но, когда автобус выехал с центральной станции, наступила яркая городская ночь. По четвергам прислуга уходила раньше, и Мартин старался быстрее добраться до дома, поскольку в последний год с его женой творилось что-то неладное. В этот четверг он очень устал и, надеясь, что никто из обычных попутчиков не заведет с ним разговор, не отрывался от газеты, пока автобус не пересек мост Джорджа Вашингтона. На шоссе 9-В у Мартина неизменно возникало ощущение, что полпути позади, и даже в холодную погоду, когда лишь порывы сквозняка проникали в прокуренный автобус, он начинал глубоко дышать, уверенный, что вдыхает загородный воздух. Обычно в эти минуты он успокаивался и думал о домашнем уюте. Но в последний год чем ближе к дому, тем сильнее нарастало напряжение, и он уже не предвкушал конца поездки. Почти прижавшись к стеклу, Мартин смотрел на безжизненные поля и одинокие огни пролетающих поселков. Светила луна, бледная на темной земле и островках позднего рыхлого снега; сегодня пригороды казались Мартину пустынными и покинутыми. Он снял с багажной полки шляпу и сунул сложенную газету в карман пальто за несколько минут до того, как дернуть за шнурок, чтобы водитель остановился.

Коттедж стоял в квартале от автобусной остановки, возле реки, но не на самом берегу; если посмотреть из окна гостиной, видно улицу, двор на другой стороне, а за ними — Гудзон. Это был современный коттедж на узком участке, слишком белый и совсем новый. Летом трава была нежной и яркой, и Мартин старательно ухаживал за небольшой клумбой и шпалерой роз. Но бурой зимой дворик был бесцветным, и коттедж казался голым. В этот вечер во всех комнатах маленького домика горел свет, и Мартин прибавил шагу, подходя к двери. У крыльца он задержался и убрал с дороги коляску.

Дети были в гостиной — так увлеклись игрой, что не сразу заметили, что входная дверь отворилась. Мартин стоял и смотрел на своих чудесных красивых детей. Они открыли нижний ящик секретера и достали рождественские игрушки. Энди сумел включить елочную гирлянду — зеленые и красные лампочки неуместно-празднично горели на ковре. Теперь он яркой гирляндой пытался обмотать деревянную лошадку Марианны. А Марианна сидела на ковре и обрывала у ангела крылышки. Дети кинулись к отцу с воплями восторга. Мартин вскинул пухленькую девочку на плечо, Энди бросился ему под ноги.

— Папа, папа, папа!

Мартин осторожно опустил девочку и несколько раз качнул Энди, как маятник. Затем поднял гирлянду.

— А это что такое? Помоги-ка мне положить ее в ящик. Нельзя играть с розеткой. Я ведь тебе уже говорил. Я серьезно, Энди.

Шестилетний мальчик кивнул и закрыл ящик секретера. Мартин погладил мягкие белокурые волосы, рука застыла на хрупкой шее ребенка.

— Поужинал, зайчик?

— Я обжегся. Бутерброд был с чем-то острым.

Маленькая девочка споткнулась на ковре, сначала удивилась тому, что упала, потом заревела; Мартин взял ее на руки и понес на кухню.

— Смотри, папа, — сказал Энди. — Бутерброд.

Эмили оставила детям ужин на хрупком столике без скатерти. Там стояли две тарелки с остатками каши, яичной скорлупой и серебряные кружки с молоком. Было и блюдо нетронутых бутербродов с корицей — лишь на одном виднелись следы зубов. Мартин понюхал бутерброд, осторожно откусил. И сразу выбросил в мусорное ведро.

— Тьфу! Да что ж такое!

Эмили по ошибке насыпала вместо корицы кайеннский перец.

— Я так обжегся, — сказал Энди. — Пил воду, выбежал на улицу и рот открыл. А Марианна ничегошеньки не ела.

— Ничего, — поправил его Мартин. Он стоял беспомощно, разглядывая стены кухни. — Вот ведь бывает, — произнес он наконец. — А где ваша мама?

— Наверху, в вашей комнате.

Мартин оставил детей на кухне и поднялся к жене. Перед дверью подождал немного, стараясь остудить гнев. Стучать не стал и, войдя в комнату, закрыл за собой дверь.

Эмили сидела в кресле-качалке у окна уютной комнаты. Она что-то пила, и, стоило ему войти, поспешно поставила стакан на пол за креслом. Чувствовалось, что она смущена, но пытается скрыть вину показной живостью.

— О, Марти! Ты уже пришел? Время так летит… Как раз собиралась спуститься… — Пошатнувшись, она потянулась к нему — в поцелуе был сильный запах шерри. Заметив, что он не двигается с места, она отступила и нервно хихикнула.

— Что это с тобой? Стоишь, как столб. Что стряслось?

— Что со мной? — Мартин наклонился над креслом-качалкой и поднял с пола стакан. — Если б ты знала, как мне от этого тошно… Как это все плохо для нас…

Эмили говорила фальшивым легкомысленным тоном, теперь уже хорошо знакомым ему. Обычно в таких случаях у нее появлялся легкий английский акцент — наверняка подражала какой-нибудь любимой актрисе.

— Не имею не малейшего представления, о чем ты. Разве что об этом стакане с капелькой шерри. Я выпила глоток шерри… ну, может быть, два. Но что здесь страшного, скажи на милость? Я в полном порядке. В полном порядке.

— Оно и видно.

Эмили пошла в ванную, тщательно удерживая равновесие. Пустила холодную воду, плеснула на лицо, вытерлась краешком полотенца. Черты ее юного лица были нежны, безупречны.

— Я как раз собиралась спуститься приготовить ужин. — Она покачнулась и удержалась на ногах, схватившись за дверной косяк.

— Я сам приготовлю. Ты лучше посиди здесь. Я принесу наверх.

— С какой это стати? Что за вздор?

— Пожалуйста, — попросил Мартин.

— Оставь меня в покое. Я в полном порядке. Я как раз собиралась спуститься…

— Слушай, что тебе говорят.

— Командуй своей бабушкой.

Она пошатнулась к двери, но Мартин поймал ее за руку.

— Я не хочу, чтобы дети видели тебя в таком состоянии. Не дури.

— «В таком состоянии!» — Эмили выдернула руку. Ее голос задрожал от гнева. — Я днем выпила лишь пару шерри, а ты хочешь сказать, что я пьяница. «В таком состоянии»! Да я к виски даже не притронулась! Ты прекрасно знаешь, что я не шляюсь по барам. И это еще мягко сказано. Я даже за ужином коктейль не пью. Иногда стаканчик шерри — и все. Что, я тебя спрашиваю, в этом стыдного? «В таком состоянии»!

Мартин старался говорить мягко, чтобы успокоить жену.

— Мы просто тихо поужинаем здесь, наверху. Ну, не упрямься.

Эмили села на кровать, а он открыл дверь, надеясь побыстрее ускользнуть.

— Я мигом.

Готовя обед, Мартин погрузился в привычные раздумья о том, с чего все началось. Он и сам всегда был не прочь выпить. Когда они жили в Алабаме, коктейли для них были обычным делом. Годами они выпивали один, два… ну, может быть, три бокала перед ужином, и еще стаканчик перед сном. Вечером перед праздниками они иногда позволяли себе лишку, порой даже перебирали. Но выпивка никогда не казалась ему проблемой — разве что в смысле расходов, а их непросто было позволить, когда появились дети. Только когда фирма перевела его в Нью-Йорк, Мартин понял, что жена пьет слишком много. Она прикладывалась к бутылке, заметил он, целый день.