Чтение онлайн

– Ты уверена? – спрашивает Сен-Жюст; в нем не осталось и следа беспокойства обо мне.

– Я видела это во дворце. Там есть карта города, точно такая же, как у вас, на ней отмечено расположение всех ячеек Общества.

Сен-Жюст сплетает пальцы рук и напряженно думает.

– Ты пойдешь со мной? Чтобы рассказать это остальным.

Я киваю.

– У нас мало времени.

– А что же все-таки с жандармами? – спрашивает Сен-Жюст.

Подмигиваю Монпарнасу.

– Забудь о жандармах.

Где-то по дороге Монпарнас оставляет нас, но Гаврош, моя безмолвная тень, остается. Он берет меня за руку и тянется прошептать что-то мне на ухо.

– Она у него, – вот все, что он говорит.

У меня сжимается сердце.

Нина, сосредоточься. Это все часть плана. Не думай сейчас об Этти.

Город знает: что-то должно случиться, – и замер в ожидании. Улицы пусты, как дорожки на кладбище, укутаны густым туманом. В воздухе чувствуется невероятное напряжение, какое наступает в толпе перед тем, как висельник сделает шаг вперед.

Те-кто-ходит-днем спрятались за закрытыми дверями.

У Города долгая память. Люди ничего не забывают. В последний раз, когда поднимались чада Города, когда их было много, а их сердца горели страстью к переменам, им не было пощады. Уничтожили всех – женщин, детей. Улицы были красными от крови.

Я содрогаюсь.

Мы идем обратной дорогой, осознавая, что армия, вероятно, уже выступила. Мы выбираем узкие улочки и переулки, по которым солдатам будет трудно идти по двое. Но не можем спрятаться от запаха селитры и жуткого молчания города, в котором обычно бурлит жизнь, даже в самый поздний и самый ранний час.

Сен-Жюст резко останавливается. Мне не нужно видеть название улицы, чтобы понять, где мы находимся. Я знаю каждую улицу на вкус, на ощупь. Я ношу этот город на подошвах своих сапог.

– Рю Вильмер, – говорит Сен-Жюст и прищуривается. – Мы рядом с первой ячейкой. Здесь должно быть гораздо более шумно…

Он прав. Судя по разговорам, я ожидала увидеть здесь баррикаду, заполненную пьющими и веселящимися студентами. Я ожидала чего угодно, кроме этой неестественной тишины. И все-таки я качаю головой.

– Может быть, они послушались предупреждения Орсо и все отменили, – предполагаю я, но сама не верю своим словам.

Сен-Жюст хмурится, потом берет себя в руки и направляется вниз по улице к авеню Фисель, где должна быть ячейка.

По крайней мере, флаг все еще развевается, красный, как кровь разъяренных мужчин (во всяком случае, так Грантер объяснил мне его цвет одной особенно пьяной ночью). Он реет на вершине какой-то невообразимой конструкции, сложенной из бочонков, столов и стульев и вообще всего, что несложно было вытащить из близлежащих домов.

– Нет! – говорит Сен-Жюст, и в его голосе я слышу неприкрытую ярость.

То, что мы видим, – не начало протестных действий, не толпа молодых людей, готовых к сражению. В воздухе висит запах бойни и смерти; пахнет человеческим горем и кровью. Подойдя ближе, мы видим их: мертвецы свисают с баррикады, как гирлянда, тела мужчин, женщин и даже детей застыли в странных, неестественных позах. Они лежат и у нас под ногами как ковер из загубленной человеческой плоти. Их изуродованные останки ничем не напоминают красивые трагические фигуры, изображаемые на картинах; это страшная масса из крови, кишок, вспоротых животов, экскрементов и прочей мерзости.

Нагибаюсь и заставляю себя ласково коснуться тела маленькой девочки. Она еще не окоченела. Они мертвы не больше часа.

– Чудовища, – выплевывает Сен-Жюст. – Они не заслуживают пощады.

С тяжелым сердцем смотрю по сторонам. Баррикада стоит, она не уничтожена, не сожжена, не разобрана; не видно ни одного тела солдата. Враги напали на совершенно неподготовленных людей, прижали их к ими же воздвигнутой стене и перебили прямо там, на месте, что могли сделать только в том случае, если хорошо знали, где была воздвигнута баррикада.

– Я говорила тебе, Сен-Жюст. И Орсо говорил. Вас предали. Мы должны вернуться к твоим товарищам и остановить восстание. Нет ни малейшего шанса на успех.

Взгляд Сен-Жюста блуждает по телам убитых, переходит на возвышающуюся за их спинами баррикаду.

– Нужно забрать флаг, – говорит он, и в его голос постепенно возвращается уверенность.

Гаврош подается вперед.

– Что?! – Это полное безумие, и в этом весь Сен-Жюст. – У нас нет времени, мы должны предупредить остальных!

– Флаг – символ того, за что умерли все эти мужчины и женщины, – говорит он, повышая голос от злости, и я ощущаю, как ему больно.

– Сен-Жюст, пожалуйста, – в отчаянии прошу я, чувствуя, как во мне растет страх, а глаза наполняются слезами. – Это же просто кусок ткани! Я украду для тебя сотню флагов!

Не понимаю, почему дрожу, почему так злюсь, почему мне так страшно. Он один из Тех-кто-ходит-днем, просто средство для достижения моей цели… Конечно, меня не должно волновать, что он хочет стаскивать флаги с баррикад и идти навстречу собственной смерти.

Но я не могу отвести взгляд от его лица, такого искреннего и красивого, даже несмотря на полосу грязи через все лицо и ярость, горящую в его глазах.

Кажется, время замедляется. Я вижу, как глаза Сен-Жюста распахиваются от ужаса. Потому что там, за нашими спинами, высоко на баррикаде Гаврош тянется к флагу. И уже почти достал его, осталось совсем чуть-чуть, но на том месте он прекрасно виден любому солдату, который может ждать в засаде…

Зову Гавроша и вспрыгиваю на стену, но Сен-Жюст оказывается ближе. Он стремительно лезет вверх. Гаврош уже снял флаг и сворачивает его, поворачивается к нам и победно улыбается.