Эффект Этоса
Шрифт:
— Вам не хватает РКС? — спросила Эмили.
— А что?
— Вы кажетесь счастливей некоторым образом, и все же… задумчивы и печальны, — она покачала головой. — Что-то не так. Чего-то не хватает.
Ван знал, чего не хватает, или отчасти знал. Женщины через стол от него.
— Мое нынешнее место — это компенсация. Во многом, — он склонил набок голову, пытаясь прикинуть, как бы поточнее сказать то, что хочется, чтобы и не темнить, и не слишком напрямик. — Там все так высокоинтегрированно… в смысле, корабль, что в экипаже лишь двое.
— Вы и техник?
— Эри хороша, но по возрасту почти годится мне в матери, — Ван рассмеялся. — Я преувеличиваю. Она старше, но похожа больше на тетушку, как я полагаю.
— Тетушка — это определенно лучше, чем мать, — Эмили наблюдала, как официантка забирает ее пустую глубокую тарелку и заменяет плоской, на которую положен ягненок с приправой, окруженный яблоками, не похожими ни на тушеные, ни на сушеные, ни на обжаренные, но воплощающими черты всех этих способов приготовления. Затем пустая тарелочка Вана из-под салата тоже была заменена.
Он не понимал, как основательно надоела ему однообразная, пусть здоровая пища, приготовленная на «Джойо» с помощью формуляторов, пока не отведал этого ягненка.
— Очень хорошо. Великолепно.
— Еще бы, — промямлила Эмили.
Несколько минут они ели в молчании.
— Что происходит с великой и славной Республикой Тары? О ней имелось не больно много новостей там, где я был.
— Вы не слышали? — она нахмурилась. Вану не понравилось такое выражение ее лица. Некоторые могут хмуриться, выражая мягкое неудовольствие. Хмурый же взгляд Эмили всегда означал крайнее раздражение, даже когда она не была настолько раздражена. Его пугала мысль, что девушка может быть недовольна им.
— Что не слышал? — он слегка пригубил свой эль.
— Маршал Имон исполняет обязанности премьер-министра. Было нападение в День Основателя, во время больших торжеств. Вполне возможно, что-то вроде того, что случилось в Скандье. Был убит весь кабинет, включая и министра обороны…
Ван подавил дрожь. Вроде того, что случилось в Скандье?
— Они раскрыли, кто за этим стоял?
— Нашли трех из злоумышленников, но те уже были убиты. Граждане Республики… двое с большими кельтирскими связями… и один с Сулина.
— Это меня пугает. Не могу вообразить кого-то связанного с Кельтиром в такой роли, — признался Ван, — а кого-нибудь с Сулина и подавно, даже учитывая, как там шли дела, потому что это просто не…
— Не что?
— Не сулинский образ действий. Мы уже давным-давно поняли, что путь прямой конфронтации неплодотворен, если только не на вашей стороне сила, а у Сулина ее нынче, разумеется, нет, — он поджал губы. — И то, что они свалили это на Сулин, пугает меня. И здорово.
— Это показалось странным. Я не могла понять, что приобрел бы любой кельт или сулинец. Ничего не выиграл бы и посол, и командир Мак-Илхенни.
— Я тоже не понимаю, — Ван подумал, а не приложили ли руку ревенантцы, и не выгодно ли им настроить две меньшие державы друг против друга. — Значит, РКС управляют Республикой?
— Маршал утверждает, это временно, — она оглянулась и понизила голос. — Я подумывала, не поселиться ли здесь постоянно. Пока что не могу, и отставки просить рано, и здесь слишком жарко, но…
Ван понял.
— Маршал не назначил новые выборы?
— Говорят, они пройдут до конца года.
— Есть в какой-нибудь системе недовольство? Протесты?
— Насколько мы слышали, почти все приняли, пусть нехотя. Были кое-какие протесты на Сулине, — она осеклась. — Простите.
— Все в порядке. Мне стоит знать.
— Они были мирными, но РКС все же послали миротворческое подразделение, правда, никто не пострадал. Это то, что нам известно. Некоторые системы, более воинственные, вроде Гэрлоха и Кула, провели революции, прося маршала Имона выставиться на пост премьер-министра.
— Но это… — Ван не знал, что и сказать. Эмили опустила взгляд, и настало долгое молчание.
— Вы однажды начали что-то говорить об офицерах РКС, — произнес он с улыбкой. — Давным-давно. Я всегда думал, а что это могло бы быть.
— Как, вы помните? — в ее голосе не звучало такое уж недоверие. — Беседу более чем трехлетней давности?
— Что вы тогда собирались сказать? — не отступал Ван.
— Это важно?
— Для меня — да. В конце концов, я отставной офицер РКС, даже если теперь просто-напросто командую судном частного фонда. Итак… что вы едва не сказали?
— Вы этого не оставите, не так ли?
— Кое-чего никогда, — он ухмыльнулся.
— Давайте скажем, что в отличие от некоторых техников, я с удовольствием работала на кораблях и осматривала новые планеты. Мой ранний опыт общения с офицерами РКС… ну, он был не настолько благоприятен, насколько мог быть. Более поздний опыт, особенно кое-какой уже совсем поздний, был благоприятней.
— Вы видели офицеров в не самой лестной позиции.
— Наименее лестная позиция — это снизу. Вы видите изнанку вещей. Сами знаете, — она улыбнулась.
Ван молча впитал ее улыбку, испытывая удовольствие.
Ненадолго можно было забыть, что ему надо назавтра вылетать к Коркенни. Он сам сделал такой выбор, но теперь смотрел вперед без особой радости. Там, возможно, получится войти в Республиканскую базу данных и больше узнать о «Коллинзе» и «Фергусе». Возможно.
Глава 57
Традиционно, одним из фундаментальных вопросов за каждой взвешенной попыткой определить этичность поведения всегда было, есть ли абсолютный стандарт у морали или этика может определяться только для индивида или культуры, в которой живет индивид.
Универсальный абсолютизм и культурный релятивизм неэтичны сами по себе. Приложение универсального абсолютизма не только непрактично, но может оказаться и неэтичным. Вселенная столь сложна, что непременно начнутся конфликты между такими стандартами в реальном приложении, если только стандарты не столь расплывчаты, что выражают лишь самые общие чувства.
«Будьте добры друг к другу» — это хорошее общее правило. Но оно не квалифицируется как этический стандарт, потому что диапазон интерпретаций слова «добрый» столь широк, что предполагается невероятная осторожность. Здесь даже не принимаются во внимание проблемы, возникающие, когда общество должно как-то поступать с неэтичными, а то и действующими насилием индивидами.
Есть действительно этический абсолют для любой ситуации, в которой может оказаться индивид, но каждый из этих абсолютов существует только для данного индивида в данное время в данной ситуации. Такой индивидуальный абсолютизм не то же самое, что культурный релятивизм, так как культуры могут быть, а часто и являются полностью неэтичными и аморальными даже по собственным признанным стандартам. То, что практика или стандарт культурно приняты, не делает их этичными. Были культуры, которые считали себя нравственными и оправдывали рабство, совершали геноцид и убийства младенцев, поддерживали неравенство прав по половому признаку или признаку сексуальной ориентации.
Принципиальные практические проблемы с индивидуальным моральным абсолютизмом таковы: во-первых, никто не может выработать действующий общественный моральный код на этом основании; во-вторых, любой индивид может объявлять неэтичное поведение нравственным в особой ситуации, что, учитывая человеческую природу, скоро вылилось бы в бесконечные самооправдания наиболее аморальных действий. То есть, практические проблемы обессиливают не абсолютную индивидуальную нравственность, но ее общественное применение…
Что, как показывает практика, действительно необходимо для общества, так это светская легальная структура, которая подтверждает основные этические принципы (например, запрет убивать или ранить других; запрет воровать или обманывать, и т. д.), а также обеспечивает структурированный форум, такой как суды, где у обвиняемого есть неоспоримая возможность показать, что при данных обстоятельствах его поведение было настолько нравственным, насколько дозволяло положение. Подобная общественная структура действует, однако, как продемонстрировала история, только когда большинство индивидов в обществе охотно жертвуют потенциальным собственным интересом ради справедливости. Такие общества редко существовали долго, потому что большинство индивидов, в конечном счете, ставят немедленную личную выгоду выше сохранения общества надолго.
Чем скорее и шире принимается это «евангелие жадности», тем стремительней общество теряет всякое этическое основание, и тем быстрее сеет семена своего разрушения…