Глаз бури
Шрифт:
– Н-нда… – не сразу нашлась Элен. – Очень похоже на Софи…
– Я и говорю… – уныло согласилась Кэти. – Она мне не доверяет…
– Странно было бы… – покосилась на девушку Элен.
– Я знаю, что любопытна без меры. Это так, и ты вправе осуждать меня, Элен, но… – Кэти прижала руки к плоской, едва виднеющейся груди. – Но в моей жизни совсем, понимаешь, совсем ничего интересного не происходит, мне нечем занять ум… Я бы поехала в деревню, занялась хозяйством, как у графа Толстого написано. Не думай, я уж ко всему пригляделась, и книги читала, и могу дела вести не хуже отца, и с мужиками говорить умею… Но маменька меня не пускает, все надеется, что кто-то поглядит на меня с той стороны, где глаз не косой и предложение сделает… Не утешай меня, я не могу! Не хочу! После нынешнего сезона я постараюсь родителей окончательно уговорить. Но пока… Что ж мне, как не сплетни собирать? Так скажи: как же по правде с Домогатской и Тумановым? Ничего нет? Все опять на нее наговаривают? А как же тогда похищение?
Добрая по природному устройству Элен уже забыла про свое недавнее раздражение, глядела на хрупкую Кэти с почти материнским сочувствием и одновременно прикидывала, нет ли среди знакомых Васечки подходящего холостяка или хоть нестарого вдовца, который сумеет составить Кэтино счастье.
– С Софи все очень нехорошо, Кэти! – наконец вздохнула она и тут же сама слегка побледнела, по-видимому, впервые произнеся вслух то, что ее мучило.
– Что ж? Что?! Говори яснее! Она тебе рассказала? Откуда ты знаешь? Она с Тумановым…
– Я ничего толком не знаю. Она не станет мне врать, но вполне может умолчать о чем-то, чтоб не расстраивать и всякое такое… Но есть знаки!
– Какие? – Кэти оттолкнулась руками от подоконника и подалась вперед.
– Такие. Боюсь, ты не поймешь, но я знаю Софи с детства и… Ей всегда претило всяческое рукоделие. Голова – вот что у нее работает превыше всяческих похвал. Всего один раз на моей памяти она по собственной воле рисовала картинки и вышивала монограммы на платках. Это было в пору ее увлечения Сержем Дубравиным. Вскоре за тем она уехала в Сибирь…
– А теперь?! – ахнула Кэти.
– Теперь она собственноручно расписывает орнаментом цветочные горшки в Тумановских покоях. Это…
– Да-а… – протянула Кэти, соглашаясь.
– Я не могу сидеть здесь и ждать, чем все кончится! – Элен внезапно и резко поднялась с кресла. Мопс, дремавший возле ее ног, поднял шоколадную морду, и неодобрительно тявкнул. – Если я действительно люблю Софи, значит, я должна что-то для нее сделать!
– Но что же ты можешь сделать, душечка Элен, – резонно возразила Кэти. – Если она сама так захотела!
– Коли вправду любишь, всегда можно что-то сделать! – решительно сказала Элен. – Искать отговорки и трусить – это малодушно. Я не стану.
Кэти смотрела на молодую женщину с жадным любопытством.
Иосиф и Туманов с трудом пробирались через зал. Нелетяга высоко поднимал ноги, смотрел с искренним удивлением. Около десятка людей что-то сколачивали, обклеивали, кроили из развернутых на полу штук сатина и шелка. У высокого окна совсем молодой человек с нежным рыжеватым пушком на бледных щеках помешивал что-то в большом чане. Время от времени он доставал из кармана пробирку, заткнутую резиновой пробкой, и разглядывал ее на свет. Иосиф остановился, с внимательным интересом оглядел юношу.
– Кто таков? – спросил он у Туманова.
– Брось теперь! – поморщился Туманов. – Не до тебя… Химик! Химик он из Университета. И все дела.
– Ладно, химик, – примирительно сказал Иосиф. – Я, между прочим, так и подумал. Химия, как наука о превращениях наличных в природе веществ, всегда меня интересовала преизрядно. Еще в алхимическом трактате Константина Скримулта, который некоторые датируют концом четырнадцатого, а некоторые пятнадцатым веком…
– Кончай, Иосиф! – предупреждающе пророкотал Туманов.
– Уже. Но где ж мы говорить будем? В ресторане, я видал, тоже полный разор. А к тебе я не пойду. У меня там сразу мозги скукоживаются и начинается меланхолия. Да и сидеть там негде. Только на кровати, а от этого, ты знаешь, я всегда неуместно возбуждаюсь…
– Ничо! Теперь пойдешь. И мозги целы останутся, и где сидеть, отыщем… Пока ты свое расследование вел, я тоже без дела не сидел.
– Ну-у…
– А еще-то что-нибудь сказать можешь? – настойчиво спросил Туманов, положив руку на тощее плечо Иосифа, разглядывающего обновленный интерьер.
– Я должен теперь дать оценку?
– Да что вы все, в самом деле! – разозлился Туманов. – Кого ж мне спросить, как не тебя? Не Мартынова же с подъезда звать?
– Изволь. Это в любом случае лучше, чем то, что было. Хотя и очень не похоже на тебя. Я бы сказал, просто-таки перпендикулярно тебе, если ты позволишь мне выражаться в алгебраических терминах и не озлишься на упоминание царицы наук также, как только что озлился на безвинную химию. Кто это сотворил?
– Софья. Софья Павловна Домогатская. Ты с ней знаком.
– Однако, Михаил…
– Что ты хочешь сказать?
– Ничего. Я абсолютно ничего не хочу говорить по этому поводу. Ты сам меня вынуждаешь. Я пришел говорить абсолютно о другом.
– Говори же. Садись куда хочешь и говори. Что тебе дать выпить? Или поесть?
– Того и другого. На закуску я бы предпочел мясо. Его нынче нигде толком не сыщешь.
– Так пост же… – равнодушно напомнил Туманов.
– Вот именно, – согласился Иосиф, уселся в кресло, обитое серой кожей, и закинул ноги на низкий столик. – Значит, мясо. Распорядись… И один вопрос, коли уж так: как ты себя теперь здесь чувствуешь?
– Щекотно.
– ?!
– Иногда кажется, что на мне пробиваются не то веточки, не то корешки. Как будто я прямо сейчас превращусь в дерево или заколошусь, или врасту где-нибудь, или еще чего в том же роде. Бывает, вроде, и хочется даже… Спасаюсь, гляжу на картинку, где эти дерутся…
– А! Бедняга Парсифаль!
– Почему бедняга? Что не сумел эту чашку удержать? Как ее там?
– Грааль? Нет. Грааль – это всего лишь символ. Печальный символ самоактуализации этого мира. Обрести его в личное или даже в коллективное пользование нельзя по определению. А бедняга он потому, что так и не сумел разгадать свою истинную природу и примириться с ней. Как я его понимаю!