Глаз бури
Шрифт:
Туманов вошел в комнату не переодеваясь, прямо с мороза, только скинув шубу. Его сапоги гулко стучали по паркету, в бороде и на волосах блестели капельки воды. Ольга с глупой приязненной улыбкой маячила за плечом хозяина.
Софи встала навстречу, и, сразу же, как всегда, наступило то неопределенное, тягостное мгновение, во время которого оба не знали, что делать и что говорить. Как будто вся странность их отношений каждый раз наново вставала перед ними.
«Наверняка Элен знает, как встречать своего мужа Васечку, – мимолетно подумала Софи. – Но Михаил мне не муж. И проститутка Лаура знает, что говорить зашедшему к ней клиенту. Но я – не Лаура. Кто ж я?»
Софи решительно шагнула вперед, и Михаил, тоже с какой-то отчаянной решимостью, сгреб ее в объятия. Она подняла лицо, желая что-то спросить, но Туманов помотал головой и толстым пальцем ткнул себе в шею.
– Сюда! Посопи вот сюда! Пожалуйста. Я уж привык, что так…
Софи послушно уткнулась носом ему в шею и подумала о том, что Михаил, по всей видимости, испытывает то же, что и она, и пытается для облегчения положения создать их собственные, общие для двоих ритуалы.
«В принципе, он, наверное, прав,» – мысль пришла холодной и липкой, как растаявшее мороженое.
– Что ты делал сегодня?
– С утра был у Догилева на суконной фабрике, – вспоминая, начал рассказывать Михаил. – Смотрел там новую чесальную машину. Мне в ней чегой-то сразу не понравилось, а после уж подсчитал все и окончательно решил: у себя ставить не стану. По старинке труда больше, но и выгоды поболе. Потом обедал с подрядчиками в немецком ресторанчике на Курляндской. Ресторанчик там так себе, да и кухня…
– Чего ж домой не приехал поесть? Ты не обещался, но мы на всякий случай ждали…
– Дак дела же у меня с ними, Софья, – виновато нахмурился Туманов. – С подрядчиками-то… Заодно за обедом и обсудили. А к нам считай от Нарвской части ехать, это сколько ж времени псу под хвост…
– Псу под хвост… – эхом откликнулась Софи. – Конечно, конечно…
– Тем паче, что после у меня в Коломенской части дело было… Агенты предупреждают, что рабочие опять беспорядки готовят…
– В Университете, Гриша говорил, тоже…
– Вот, вот, студенты-то всю воду и мутят… А я ж должен заране соломки подстелить, чтоб, если что, производство не встало…
– Если будет стачка, ты наймешь этих… как Оля говорила… штрейкбрехеров?
– Я найму того, кто будет работать! – мигом завелся Туманов. – А не глотки попусту драть.
Кухарка подала ужин или поздний обед. Как и любил Туманов, после супа было много жирного мяса. Глядя на Софи, он старался резать жаркое ножом, не вытирать пальцы хлебом и берег льняную накрахмаленную скатерть, хотя видно было, что у себя дома он с удовольствием отложил бы в сторону все приборы и ел руками. Софи каждый раз очень хотелось разрешить ему, но отчего-то она этого не делала. «Неужели все еще на что-то надеюсь?»
– Разумеется, ты поступишь так, как сочтешь нужным. Но, может быть, какие-то требования рабочих возможно удовлетворить?
– Конечно, я с этим не спорю. Но только не под их нажимом. Ты понимаешь разницу? Правительство и Кабинет, на мой взгляд (да и большинство средних промышленников тоже так думает), ведут себя из возможности глупо: они просто делают вид, что ничего не происходит. Например, запрещают печатать в газетах сообщения о стачках. Что они от этого – куда-то деваются, что ли? Да только в прошлом году и только в Петербурге их было больше 150. Едва-едва поутихли эти сумасшедшие с бомбами… И надо же, в самом деле, как-то это понять, то, что происходит…
– Об этом тебе лучше поговорить с Олей Камышевой. Помнишь ее? Ей уже давно все понятно. Она и тебе охотно объяснит…
– Я вообще-то говорю с тобой… Что ж ты поделывала сегодня?
– В сущности, ничего. Ни-че-го. Разве что в окно смотрела?
– Я видел у тебя в комнате на полу книжка валяется. Читала?
– Бред!.. Но вот, то, что я тебе говорила, в «Северном вестнике». Антона Чехова «Скучная история». Ты прочел?
– Нет еще, не до конца, – виновато потупился Туманов. – Ты мне это… вслух прочти…
– Михаил, ну нельзя ж так, в самом деле! Это невозможно читать вслух, это нужно глазами видеть. Отрываясь от строчек, заглядывая в себя, это такая тихая, внутренняя, совершенно не публичная печаль… Как после этого кто-то… ну вот вроде меня… или вон того, – презрительный жест в сторону спальни. – Как можно садиться бумагу пачкать…
– Не то ты говоришь! – решительно выступил Михаил и залпом выпил вино из небольшого хрустального бокала. Софи поморщилась. – Эта скучная история… Может это, конечно, все очень… но только… такой уровень исповедальности представляется мне слегка неприличным. И даже предсмертное состояние героя его не оправдывает…
Софи едва не подавилась косточкой. Потом расхохоталась.
– Михаил! Немедленно признавайся! Это не твоя фраза. Ты не можешь сам так говорить. «Исповедальность»! Ха-ха!
– Ну и да, ну и что, – обиженно пробубнил Туманов. – Это Нелетяга сказал. Но я с ним, между прочим, совершенно согласен. Занудь, если хочешь, страшенная… И название правильное, то есть этот Чехов сам понимает…
– Михаил! Прекрати сейчас! Это замечательное, действительно исповедальное, если хочешь, произведение, но в самом хорошем смысле! А ты ничего в этом не понимаешь, но говоришь совершенно как этот Буренин из «Нового времени». Знаешь, как он «Скучную историю» назвал? «Беллетристически-патологический этюд»! Сам он беллетристически-патологический дурак!
Отстаивая полюбившееся ей произведение Чехова (по правде говоря, Михаил с трудом прочел из него страниц пять), Софи раскраснелась, взгляд ее наполнился боевым азартом, локон выбился из прически, и она яростно накручивала его на палец. Туманов смотрел на нее с откровенным удовольствием.
– Кстати, мы говорили об Оле Камышевой, – Туманов решил воспользоваться моментом и усилить веселое настроение подруги. – Отлично ее помню. Мы вместе боролись за народное дело.
– Ты боролся за народное дело?!! Вместе с Олей?! Каким же это образом? Выдавал прокламации вместе с заработком на своих фабриках? Разрешил агитацию среди шляпниц?