Чтение онлайн

На мужеубийцу я потратил половину рабочего дня. Два раза в день, согласно инструкции, заходить в чужой мозг не полагалось, поэтому оставшееся время решил провести с Геннадием Скуном.

Он выглядел лучше, чем в прошлый раз. Когда я вошел, он опять лежал, но не просто так, а уткнувшись в старую книгу. Ого! Оказывается, у нас с ним немало общего. Взглянул на обложку: братья Стругацие. Счастливчик — удалось же такое раскопать!..

Скун раздобыл еще трогательную голубую пижамку, которая делала его очень домашним. При виде меня он поднялся и с улыбкой протянул ладонь. Она была прохладной, но не дрожала — что порадовало.

— Я ду-умал, что сегодня мы встретимся не здесь. Что буду, как радушный хозяин, при-инимать вас внутри себя.

— Завтра обязательно будете. Конечно, если у меня опять не нарисуется срочное дело, как в этот раз. Сейчас я просто зашел посмотреть, как вы обустроились, и спросить, нет ли проблем или пожеланий. Быть может, вам что-то нужно?

— Да нет, в принципе ни-ичего. Ко мне сегодня приезжала до-очка, узнав о моей беде. Она на время переехала в мою квартиру. Она у ме-еня очень славная и добрая. И так тро-огательно заботится обо мне.

— Ваша дочь вернулась в наш город? Это замечательно. Не напомните свой адрес? Хотелось бы с ней побеседовать.

Геннадий помрачнел.

— Ну, де-евочка-то моя вам на что? Она точно абсолютно но-ормальная, никаких засоров… запоров.

– 'Заслонов'.

— Ну да. Именно их у нее и в по-омине нет.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь. Более того, я не собираюсь приводить вашу дочь сюда и подвергать проверке. Просто хотел встретиться и немного расспросить.

— Ну, если без про-оверки… Тогда другое дело. Записывайте адрес. Зо-овут Лора. Главное — не обижайте ее, по-ожалуйста. Она, правда, очень хорошая девушка.

— Геннадий Владимирович, ну за кого вы меня держите? Я добрый, светлый и пушистый, как ископаемый зверь песец. И уж женщин не обижаю ни при каких обстоятельствах.

— Что же вы тогда, будучи кла-адезем достоинств, делаете в этом зловещем учреждении?

— Ответ прост: люди. Сколько себя помню, больше всего меня интересовали люди, а глубже, чем здесь, их не изучают нигде. Кстати, вы несправедливы к нашему учреждению: мы ведь ничего не меняем в человеческой психике. Мы лишь наблюдатели, мы просто смотрим.

— Смотрите и су-удите: кто нормален и достоин жизни, а кого нужно сгно-оить в месте худшем, чем тюрьма, или отправить на тот свет в течение со-орока восьми часов после вашего осмотра. Вы, случаем, бо-огами себя не ощущаете?

Я неопределенно пожал плечами и хотел ответить, но мне не дали раскрыть рта.

— А вы ни-икогда не задумывались, сколько гениев загубили — вот вы, лично, своим вердиктом? Ведь гениальность и сумасшествие часто ходят рука об руку, это уже в дре-евности было известно.

— Вы слишком поверхностно судите о моей работе. Впрочем, как и большинство обывателей. Поверьте, окажись вы внутри чужой психики, вы без труда отличите гениальность или талант от изощренного садизма, а воспоминания о реальных событиях от событий воображаемых.

— Да я не п-п-про это! Творцам можно простить гораздо больше, чем л-людям обыкновенным. Даже б-безумие, даже убийство!..

Скун не на шутку распалился. Он уже не пел, а заикался, в уголках бесцветных губ закипела пена. Лицо стало алым, особенно по контрасту с белоснежными волосами. Глядя на подобное воодушевление, я опять подумал, что этому человеку есть, что скрывать, и он не такой простой и милый, как кажется.

— Уж не себя ли вы причисляете к этим творцам, которым позволено то, чего не позволено 'тварям дрожащим'? Которым нужно прощать все, что бы они ни вытворяли? — осадил я его. — Читали, знаем, что классики по этому поводу думали.

Скун сразу скукожился и отвернулся.

— Да нет, что вы, Де-енис, — голос стал тихим и усталым. — Кто я? Я простой обыватель, ме-елкая сошка. Сойди я с ума и соверши преступление, про-ощать меня было бы не за что. Я ничего не оставлю миру в память о себе — ни картины, ни сти-ихотворения, ни научной теории. Впрочем, это пустой разговор. Я не сделал ничего за-апрещенного, и завтра, как я очень надеюсь, это недоразумение разрешится, и я отправлюсь домой — до-оживать свою скучную, размеренную жизнь.

— Я тоже на это надеюсь.

На этих словах я вышел. Мне становилось все любопытнее и любопытнее (как там, в детской книжке: 'все любопытственнее'!) Геннадий Скун со своей загадочной психикой плотно вселился в мое сознание. Гораздо плотнее, чем полагалось бы простому обывателю, мелкой сошке.

8.

Лору я посетил в тот же вечер, после работы. Скун не обманул: она оказалась милой девушкой и приятной собеседницей. Я даже позавидовал ее мужу — когда, открыв дверь, меня согрели искренней дружелюбной улыбкой. Алиса так не умела — она вообще улыбалась не часто.

На вид Лоре было лет двадцать пять. Похожа на отца, но если у того черты лица размыты, то в ней и нос, и подбородок, и скулы обрели четкость. Не красавица, но увлечься и даже влюбиться вполне можно.

Я представился. Лора — надо отдать ей должное — лишь на миг притушила улыбку. В глазах мелькнули испуг и настороженность. Но тут же справилась с собой и предложила чаю.

Пока чай закипал и заваривался, я обежал глазами квартиру Скуна. Чисто, опрятно, обои в тон мебели, зелень на подоконниках. Ни пыли, ни грязной посуды. Хотя, наверное, это дочка успела навести здесь порядок. При всей чистоте и аккуратности атмосфера дома отдавала безжизненностью, отсутствием индивидуальности — словно то был гостиничный номер или съемное на пару месяцев жилье.

Чай оказался душистым и крепким, как я люблю, а предложенное мне кресло — мягким и расслабляющим. Я смаковал напиток, поглядывая то на хозяйку, то на обстановку, а Лора не сводила с меня глаз, помешивая ложечкой в чашке, куда забыла положить сахар.

Я ждал, чтобы она заговорила первой, и девушка не выдержала. Когда жидкость в моей чашке уменьшилась на три четверти, Лора вскочила и принялась ходить по комнате.

— То, что вы в чем-то подозреваете папу, — это ошибка. Большая ошибка! Папа не мог сделать ничего дурного. Он очень хороший человек, можете спросить у всех, кто его знает!