Грань
Шрифт:
Алиса оказалась права — как, впрочем, почти во всех случаях жизни. Она оказалась на редкость никудышной женой, и я сбежал первым. Я искал в ней тепла, но за пять лет совместной жизни она заморозила меня до самого спинного мозга.
На брейкбол я выбрался с ней пару раз, как обещал, но больше не смог: не обрел кайфа в слиянии с толпой, приходившей то в отчаянье, то в экстаз — в зависимости от того, в какие ворота влетал желтенький пластмассовый мячик, пущенный чьим-то плечом, головой или тазом.
Общие профессиональные интересы нас не сблизили. Точнее, когда я вечерами делился чем-нибудь остреньким, забавным или загадочным из своих трудовых будней, Алиса слушала внимательно и порой вставляла дельные замечания. Но о своей работе молчала, как партизан в лесу. Будучи самой умной с наших Курсов, она двинулась в науку и, помимо Общего отдела, трудилась в засекреченном НИИ. Темой ее исследований был животрепещущий стык психологии и генной инженерии — что-то связанное с устойчивостью-неустойчивостью психики генных мутантов. Самих мутантов никто пока не видел — они взращивались в атмосфере строгой секретности. Но слухов клубилось немало: о людях-растениях (исключительно прекрасных и утонченных — лишенных тяжеловесной системы пищеварения и выделения, питающихся светом и водой и источающих естественное благоухание), людях-рыбах (будущих освоителях несметных богатств океанов), людях-насекомых (не поддающихся ни описанию, ни осмыслению). Все это меня крайне интриговало, но, как я ни расспрашивал, как ни клялся, что дальше моих ушей секретная информация не пойдет, жена держалась со стойкостью железобетона.
Даже постель, теплое и сладкое средоточие семейной жизни, для нас таковой не стала. Алиса была умелой, хорошо знала теорию, не капризничала и проявляла инициативу, но мне, видимо, требовалась 'искра'. Требовалось то самое пламя, которым она предпочитала гореть в одиночестве: под музыку, под скорость, под страсти болельщика. Я оказался слабаком: не смог вынести, что любимые развлечения вызывали у нее на порядок больше эмоций, чем моя скромная особа.
Единственное, за что я безмерно благодарен своей бывшей жене — так это за дочку. Я люблю её столь сильно и безотчетно, что порой самому странно: откуда во мне, скептичном и рациональном дяденьке, взялась такая жгучая нежность? Для меня это самое чудесное создание на свете. Но даже это смешное искристое чудо не смогло удержать нас вместе. Алису, впрочем, нельзя назвать плохой матерью: она заботится о Варежке и по-своему любит. Ее потрясающая безэмоциональность — никогда не только не шлепнет, но даже не повысит голос — в чем-то на пользу: никто не треплет ребенку нервы.
Больше того, у нее оказалось выдающееся чувство долго: родив Варьку, Алиса ни разу не села за руль своего 'Харлея', объяснив, что в ответе теперь не только за свою жизнь. Обшарпанный ее конь с тех пор загромождает прихожую — рука не поднимается продавать, — а из трех китов эмоционального буйства осталась лишь пара: стадион и музыка. Будучи беременной, она отказалась от никотина — стала набивать трубку ('курку', как говорила двухлетняя Варька) ароматной травой. Не жалела денег — ни на качественную одежду ребенку, ни на фрукты-йогурты, ни на нянь. Подбором нянь, правда, занимался я: выбирал из тех, кто проходил проверку в Общем отделе и, по словам 'ведущих', отличался добротой и умением рассказывать сказки.
К новости о том, что я хочу с ней разойтись, жена отнеслась так же индифферентно, как и к нашей свадьбе. Когда я спросил (втайне замирая от страха), не будет ли она против моих свиданий с Варькой, Алиса даже слегка удивилась: 'Конечно, о чем разговор? Если хочешь, могу на каждый выходной привозить ее к тебе'.
Вся фишка в том, что Алису я люблю до сих пор. И вряд ли разлюблю когда-нибудь. В моей жизни было немало женщин и, надеюсь, будет еще немало. Но все они — как ассистентка Любочка — существуют в иной плоскости, никак не пересекающейся с тем, что связано с моей единственной спутницей жизни. Да, все у меня в одном экземпляре: жена, друг. Варька.
Вот оно, самое главное — у меня есть Варька. Варенька. Варежка… Грешно так сильно любить своего ребенка — не дурак, понимаю. Плоть от плоти своей, кровь от крови. Но ее просто невозможно любить меньше. Варька — словно ангел, спустившийся сквозь пылевую завесу и волей случая или судьбы затерявшийся среди людей. Я не устаю благодарить высшие силы — если они есть, конечно, — что ее душа именно нас с Алисой выбрала своими родителями (если есть хоть кроха истины в том, что талдычили мне в духовной школе). При этом она так же похожа на Алису, как солнечный луч на призрачные лунные блики. И так же напоминает меня, как мягкий переливчатый шелк — грубое солдатское сукно. Она заново учит меня смотреть на мир. И сквозь призму ее света самые простые вещи кажутся подчас волшебными или великими…
— Ну что, палач, многих сегодня в расход пустил?..
Дребезжащий голос выдернул меня из задумчивости. И как назло — на самом светлом и теплом, что есть во мне — на мыслях о Варежке.
Тетка, от которой я сел на максимально далекое расстояние, придвинулась вплотную, вглядываясь в мое лицо с жадным и брезгливым интересом. Так смотрят на раздавленного экзотического таракана или вошь необычно больших размеров. От нее разило кислой капустой и потом.
— Самому тебе, небось, в мозги не залезают!
Несмотря на твердое намерение не вступать в диалог (опыт подобных обвинений, исходящих от незнакомых людей, у меня предостаточный, и знаю, что объяснения никак не повлияют ни на тон, ни на содержание беседы), я почему-то не удержался:
— Проверки, если вам так интересно, мы проходим регулярно. В отличие от обычных людей.
— О! — Дама задергалась. — Конечно же, вы не обычные, вы уникальные, а мы — толпа, быдло, так сказать. И потому у вас есть право копаться в наших душах и выносить вердикты, миловать и казнить, беря на себя прерогативы Всевышнего!
— Послушайте, я не очень понимаю, что вам от меня надо. Если вас или близкого вам человека обидел какой-то мад: поставил неверный диагноз, наказал без вины, то вы обращаетесь не по адресу. Я работаю в сфере судебной психиатрии, имею дело с опасными преступниками. Сомневаюсь, что те, за кого вы так переживаете, являются серийными убийцами или садистами.
Тетка закивала.
— Знаю, знаю, где ты работаешь! Это по физиономии твоей ясно видно.
— Ну, разумеется! — я хохотнул. — Побывав в мозгу маньяка, неизбежно становишься подобным ему — ублюдком, способным на любое зверство.
Посчитав, что беседа закончена, попытался вернуться к своим мыслям. Но женщина неожиданно схватила меня за рукав. Странно: на лице ее было не отвращение, но жалость. И тон стал иным:
— Бедный, бедный мальчик! Тебе недолго осталось — я вижу, я чувствую. У меня на такие вещи нюх, знаешь ли. Твоя стенка уже на пределе. Ещё чуть-чуть, и всё. Чпок!
Она сделала жест рукой — словно обрушив что-то.
Кажется, я понял, за что она так ненавидит мадов. Она же типичнейший 'УБ'! Я мог поставить этот диагноз сходу, даже не заглядывая в ее пожилые мозги. Странно, что тетенька свободно разгуливает по городу. С душевнобольными в нашем мире строго, даже с 'условно безопасными': если не псих-лечебница, то строгое обязательство родственников не выпускать за пределы квартиры.