Чтение онлайн

Я высвободил рукав и пересел на другое место. Женщина проводила меня тяжелым горячечным взглядом.

А ведь когда-то таких, как она, было множество. Среди последствий Катастрофы самыми тяжелыми оказались психологические: от шока, испытанного при колоссальном взрыве, от обрушения всех опор и основ десятки миллионов людей повредились рассудком. Психозы, фобии и паранойи стали привычным явлением. Неврозы и депрессии вошли в норму, закрепилось фоном. Душевнобольные представляли опасность не только для себя самих и ближайшего окружения. Развелось немало пироманов, демонстративных камикадзе, уводивших с собой в мир иной случайных прохожих или соседей по дому, шизофреников с 'милосердной' манией уничтожить всех до единого, дабы люди не мучались от холода, голода и вечной тьмы. Не было страны, где проблема душевного здоровья нации была бы менее остра, чем восстановление разрушенного.

На восьмом году после Катастрофы в этой сфере был произведен кардинальный прорыв. Венгерские ученые изобрели аппарат, позволявший переносить сознание одного человека ('ведущего') во внутренний мир другого ('ведомого'). Таким образом, психологи получили возможность узнавать, насколько опасен или безопасен данный субъект, насколько необратимы изменения в его психике. До этого открытия всех, кто был — или казался — душевнобольным, пожизненно изолировали. Развилась своего рода охота на ведьм: любой, кто хоть как-то отличался от общей массы, мог попасть под подозрение. Отряды 'психологического контроля' разожгли настоящий геноцид, грозивший истребить остатки населения и превратить землю в пустыню с жалкой горсткой 'самых нормальных' — с лицами закоренелых палачей и руками по локоть в крови.

Поистине, 'Мадонну' не зря окрестили именно так…

Подумав, душевнобольная последовала за мной, плюхнулась рядом и открыла рот, готовясь продолжать словоизвержение. К счастью, поезд распахнул двери на остановке.

Я вылетел из вагона. Лучше переждать и сесть в следующий, чем выслушивать безумные бредни еще в течение двадцати минут. Настроение было бесповоротно испорчено.

А интересно, о какой стенке она говорила?..

3.

Дома я с разбегу бросился на диван. Взглянул на календарь напротив: ба, да сегодня же суббота! Совсем вылетело из головы. Обычно жду этого дня с нетерпением, а нынче даже не вспомнил. Я мгновенно развеселился — внутренне высоко подпрыгнув. Через час приедет Алиса и привезет Варьку!..

Повалявшись всего несколько минут, сорвался в магазин — за вкусненьким к чаю и обязательным подарком.

Алиса не опоздала — она никогда не опаздывала.

Выглядела моя бывшая подруга жизни великолепно. Так же недоступна, что и пятнадцать лет назад, когда я засматривался на нее в классе. Так же равнодушна, как в те годы, что мы были вместе и я пытался хоть чуть-чуть ее оживить. Жемчужно-серое шелковое платье оттеняли бусы из полосатого оникса — видно, решила побыть женщиной, порадовать мой холостяцкий глаз. (Как бы не так: мой! — тут же возразил сам себе. Явно, на свидание намылилась.)

— Папка, папочка!

Варежка повисла у меня на шее. Один своим прикосновением она отогнала прочь весь негатив, скопившийся за неделю. И хроническую усталость, и сегодняшний экстаз детоубийцы, и зловещие слова тетки в метро.

— Привет, моя славная! Соскучилась? А у меня для тебя сюрприз. Беги в комнату, сразу увидишь!

Это традиция: Варька знает, что у меня ее всегда ждет новая игрушка или книжка. За это она дает мне возможность посидеть с ее мамой четверть часа на кухне, перебрасываясь ничего не значащими фразами.

— Ну, как ты?

Стандартный вопрос, который я задаю, снимая с плиты кофе. Стоя к ней спиной, ожидая услышать такое же стандартное 'нормально'.

— Ты знаешь, неважно.

От удивления я чуть не выронил кофейник.

— Что случилось?!

Если Алиса говорит, что не все в порядке — произошло нечто катастрофическое.

— Меня беспокоит Варька. С ней творится что-то странное.

— Что именно?

Я весь напрягся, даже заболело под ложечкой.

— Она стала очень забывчивой. То и дело словно отсутствует. А вчера потеряла сознание на прогулке в детском саду. Мне рассказала воспитательница. Это ведь не нормально, когда ребенок в шесть лет ни с того ни с сего падает в обморок?

— Надо срочно отвести ее к врачу.

Алиса согласно кивнула. Потерла висок, словно у нее разболелась голова.

— Да, конечно. У врача мы уже были. Он посоветовал пройти полное обследование. С понедельника начинается морока: одних анализов сорок штук, черт бы их всех побрал. Как ты думаешь, у нее ведь ничего серьезного?..

Она заразила меня своим беспокойством. Моя железная леди паниковала, паниковала отчаянно, хоть и старательно пыталась этого не показать. Чтобы рассеять ее страх (и свой тоже), я выдал как можно беспечнее:

— Уверен, что у Варежки все в порядке. У нее ничего не болит. А насчет обмороков и всего остального — так она просто очень быстро растет. Организм не успевает подстраиваться — только и всего. Так бывает!

Алиса кивнула, тремя глотками выпила свой кофе и встала. На лицо ее вернулось обычное деловито-холодное выражение.

— Ты меня успокоил, спасибо. Ну, до завтра!

Я проводил ее до двери, скользнул губами по холодной и гладкой, словно искусственной, коже щеки.

Вернувшись на кухню, выпил залпом стакан воды, шагнул к окну и вжался лбом в стекло — так, что оно заскрипело. 'Господи, пожалуйста, пусть все будет нормально. Господи, если ты есть, неважно какой — игрок, сумасшедший гений или экспериментатор — будь человеком. Пусть мои слова окажутся истиной, а беспокойство Алисы — паранойей. Пусть минует мою Варьку страдание, пусть даже тень боли не коснется ее светлой макушки. Пусть лучше я заболею, или даже умру — только бы не ей…'

— Пап, ты зачем со стеклом целуешься?

Варька, застыв в дверях, с любопытством меня разглядывала. Косички, аккуратно затягиваемые каждый раз Алисой, успели растрепаться. Видимо, на ее волосы так действовала атмосфера моего дома. У себя дома или в детском садике они могли вести себя прилично в течение всего дня, но стоило ей оказаться в моей холостяцкой хатке, как с первых минут волосы начинали капризничать, косички лохматились, и пряди торчали во все стороны.

— Папа просто задумался, маленькая. Иди сюда — я покажу тебе наш город с высоты двенадцатого этажа.

Варежка фыркнула.

— Он скуффный и серый, и всегда одинаковый. Не хочу на него смотреть! Да и видела я сто раз.

Тем не менее, она подгребла ко мне, и я поднял ее на руки.

— Конечно, видела, но он потихоньку меняется. Не совсем одинаковый. Смотри, вон тот дом, за три от нашего, стали красить в голубой цвет. Совсем, как у тебя!

Варька маленькая и теплая, и словно пропахшая насквозь смешными детскими снами и любимым малиновым вареньем — так, что хочется ее укусить.