Чтение онлайн

– Как это обрежет?!
– возмутился мой отец.
– Какое он имеет право!

– Безо всяких прав отрежет.
– Мать, всхлипнув, посмотрела на Юсифа.
– Ну что, сходить за ней ещё раз?

– Да.

– Только идем, поешь немного...Идем, идем. Заодно потанцуешь со мной, мать буквально втолкнула Юсифа в комнату, где жена старшего брата Амирусейна, красавица Нармина, увидев их ударила по клавишам пианино.

Мать, продолжая беззвучно плакать, улыбалась Юсифу, из вежливости взявшему на себя обязанности партнера, и её гибкие, словно без костей, руки плавно змеились в такт музыке. Когда танец закончился, к ним приблизился отец Амирусейна Балададаш; он был очень озабочен тем, что остывает плов.

– Настоящий плов, - сообщил он, - из ханского риса на топленом масле. Барашка я сам вырастил. В этой комнате.

Мать отправилась в соседний дом за Гюлей, а Балададаш ещё долго приставал к Юсифу, уговаривая его съесть хотя бы тарелку плова.

Спустя много лет мать рассказала мне, о чем говорили Юсиф и Гюля, когда ей удалось устроить их первую встречу, это было бурное объяснение, причем тон задавала Гюля.

– Ты думаешь, что делаешь? У меня муж, семья. Ты что - не понимаешь этого?! Ты вообще понимаешь, что произошло?! Я чужая жена, понимаешь? Жена другого человека! Оставь меня в покое. Что ты гоняешь Назу туда-сюда? Чего ты добиваешься?

– Почему ты меня не дождалась?

Лицо Гюли перекосилось - так возмутил её этот вопрос; мать, рассказывая, старательно изобразила гневную гримасу Гюли.

– Я тебя не дождалась?! Я?! Да я три года тебя ждала.

– Я имею в виду - потом, когда война кончилась.

– И потом я тебя ждала. Все вернулись домой: калеки, больные, здоровые. Даже те, кто в плену был... Только от тебя ни слуху, ни духу... А теперь вдруг явился: "Вот он я, прибыл".

– Задержали меня.

– Знаю, кто тебя задержал. Видела фотографию.

– Какую фотографию?

– Сам знаешь.

– Она ко мне отношения не имеет. Это знакомая нашего старшины.

– А старшина или как его там, утверждает, что твоя.

– Откуда ты его знаешь?

– Я его в глаза не видела. Муж где-то познакомился. Ещё до свадьбы нашей. Принес фотографию. "Ты его ждешь, говорит, а он в Польше с девушками развлекается".

– Я эту польку первый и последний раз видел. Старшина попросил, чтобы сфотографироваться с ними. Неужели ты мне не веришь?

– Сейчас это уже не имеет значения. Верю, не верю. Поздно об этом говорить. Год прошел после окончания войны.

– Я не мог приехать.

– Почему это всех отпустили, а ты не мог?!

Юсиф ответил не сразу, и выдавил, глядя в сторону:

– Посадили меня.

– За что? Вел бы себя нормально, не посадили бы...

– Я домой поехал. Как девятого мая немцы сдались, я оружие ребятам нашим отдал и в Баку поехал. В Баладжарах меня поймали. И под трибунал.

– За что?

– Без приказа нельзя было уезжать. А я уже не мог...
– Юсиф на мгновение умолк и неожиданно для себя заявил.
– Ты должна с ним разойтись.

– С кем? Не говори глупости. Мы с тобой последний раз видимся.

– Я убью его.

– Научился на войне?

– Пока мы воевали, они тут на наших невестах женились.

– Я сама за него пошла, - с вызовом сказала Гюля, как бы давая понять, что если и следует кого-то убить, то её, а не мужа.

– Ты из-за фотографии это сделала?
– спросил Юсиф.

Она не ответила на его вопрос; и тихо заплакала, закрыв лицо руками...

Мать тоже еле сдерживала слезы, рассказывая, так взволновали ее воспоминания почти пятидесятилетней давности. Но, взяв себя в руки, она продолжила...

Юсиф шагнул к Гюле, остановился рядом, но не решался притронуться; рука, потянувшаяся было погладить ее по волосам, так и повисла в воздухе...

И тут мать всё же не выдержала и заплакала.

О тех же самых событиях рассказал мне и мой дядя Джавад, который к концу жизни стал добрым и рассудительным стариком.

Через полчаса Юсиф шел по извилистой узкой улице в сторону одноэтажного домика, в котором родился и вырос. Пройдя несколько кварталов, он остановился, заглянул в подворотню, темнеющую за массивными железными воротами. Прислушался. Затем протиснулся в узкую щель между створками ворот, скрепленных цепью с замком. Сделав несколько шагов в полной темноте, нащупал ногой лестницу, ведущую в подвал.

Снизу доносились негромкие голоса. Игра шла в скудном желтоватом свете керосиновой лампы: были видны только кости и деньги, придавленные куском кирпича, и руки, бросающие кости и считающие деньги. Лица игроков едва проступали в полумраке блеклыми пятнами.

– Проходи, - сказал Юсифу кто-то, стоявший недалеко от двери; видимо, его узнали, если не был подан знак тревоги.

Юсиф подошел поближе к лампе, поздоровался, присел на корточки рядом с моим дядей Джавадом. Понаблюдал за игрой.

– Сыграешь?
– спросил дядя, бросив кости.

– Нет... У меня к тебе разговор.

Они отошли вглубь подвала. Здесь под ногами хлюпала вода.

– Я знаю, зачем ты пришел, - опередил Юсифа дядя Джавад.
– Напрасно ты в это дело вмешиваешься. Она моя сестра и должна вести себя прилично.

– Я не вмешиваюсь, - сказал Юсиф, - я только дам тебе совет. А ты уж сам решай, как тебе поступать. Мужчина не должен волноваться из-за таких мелочей, как женские ногти, - Юсиф не очень был убежден в своей правоте, но говорил уверенно.
– Азербайджанские женщины в старину и волосы красили, и ногти. И никто их за это не осуждал.

– Может, она еще и шестимесячную завивку себе сделает?
– спросил дядя Джавад.

– А ты против?

– Пусть только попробует.

– Ну хорошо, - согласился Юсиф, - от завивки она ради тебя откажется, но ты за это простишь ей ногти.

– А ты-то тут причем?
– неодобрительно удивился дядя, - Почему ты за нее просишь?

– Я не прошу. Я советую. А просит она. И мне кажется, будет правильно, если ты выполнишь просьбу единственной сестры. У неё есть муж. По всем обычаям он, и только он, отвечает за поведение своей жены.