Чтение онлайн

Колдун опять ушел и увел свою лошадь.

Странный это был ответ, будто не ответ вовсе. Он не сказал, что не знает, он не сказал, что управлять силой невозможно. Просто отказался отвечать. Я бродила по полянке, не зная чем себя занять, и рвала клевер, еще не съеденный лошадьми. Такого почти не осталось. Я судорожно пыталась вспомнить, что читала про истоки. Но в голову приходила только всякая глупость — байки про сумасшедших, из которых плещет сила. Этим мои вспоминаемые знания ограничивались, остальные так глубоко забрались в кладовку памяти, что обнаружить их под слоем пыли и паутины мне не удалось.

Венок получился лысоватый и кривоватый, я примерила его на голову, но, видимо, переоценила свой незаурядный ум. Голова прошла насквозь, и венок повис цветочными бусами. Белая с черным носом голова жадно потянулась к нежданному лакомству, пытаясь сожрать цветочки вместе с моими волосами. Насилу я отобрала у Пеструшки свою шевелюру и скормила ей обслюнявленное украшение. Четвероногая поганка в порыве жадности укусила меня за руку.

Может, и бывают лошади с покладистым нравом, но я их не встречала. Все коняги, на которых мне доводилось ездить, отличались дурным характером. Пеструшка объединяла все недостатки. Она не удалась мастью, хотя ее родители были образцами своей породы, на белый корпус с ног заползали меленькие рыжеватые пятнышки, слишком крупные, чтобы быть просто гречкой, но мелковатые для пегости. Ноги коротковаты, круп, наоборот, широкий, а грива в мелкий кудель, в который вечно набивался всякий мусор. Кобыла была на редкость неприхотлива в еде, но ее тянуло на всякую гадость поядовитей. Последним недостатком была маниакальная дружелюбность. Лошадь хотела дружить со всеми, но проявляла свои теплые чувства в кусаниях и боданиях.

Колдун пришел перед закатом, я собрала хвороста и наломала лапника — дым отпугивал комаров, вылетевших на охоту, как только спала жара, и теперь сидела у огня, расчесывая спутанные волосы. Он приехал верхом, судя по туго набитым седельным сумкам — ездил в село. Пеструшка, почуяв что-то вкусненькое под толстой кожей, призывно заржала. Майорин спешился, расстегнул ремни и стащил сумки на землю.

— Мог бы и предупредить, что уедешь.

— Я должен отчитываться? — В этот раз он удивился искренне, без поддевки.

— Может, я волновалась?

— По тебе не заметно. Разбери сумки, там овес.

Кроме корма для лошадей, колдун купил хлеба, сыра, крупы и вина. В отдельном свертке лежали свеженькие огурчики. Я отвлеклась на окликнувшего меня колдуна, одним огурцом стало меньше, а жующая Пеструшка звучно фыркнула, уличая меня в растяпстве.

— Хмельное расслабляет разум, освобождает дорогу истоку, — сказал колдун, откусывая огурец.

— Значит, мне нельзя пить.

— Нельзя, — подтвердил он. — Пей.

— Но…

— Лучше выпустить исток сейчас, когда, кроме лошадей, этого никто не почувствует. Пей-пей. В первый раз, что ли?

— Да нет. — Я отхлебнула и чуть не выплюнула обратно. Проглотила я с трудом. — Самогон?

— А ты чего, бражки хотела?

— Вина. Обычного вина. — Я с отвращением посмотрела на флягу.

Майорин отломил мне хлеба и водрузил на него кусок сыра.

— На закуси. Ты пей, не отвлекайся!

— Я так не могу! — взвилась я. — Как можно так пить? Еще и одной!

— Ты предлагаешь составить тебе компанию?

— Хотя бы! Иначе не буду!

— Капризная дочка Владычицы. Все ждал, когда ты себя проявишь. — Но, несмотря на сарказм, флягу он взял.

— И что же будет, когда я опьянею?

— Откуда мне знать, все девки по-разному себя ведут.

— Не называй меня «девкой», колдун!

— Хочешь сказать, ты уже не девка? — Я с трудом подавила желание выплеснуть самогон ему в лицо. — Пей давай. Помни, что я сказал про злость.

— Теперь ты будешь меня злить? — Я выдохнула и отпила, маслянистая жидкость обожгла нёбо и расплавленным металлом полилась в горло. Я торопливо закусила сыром.

— Пить ты не умеешь!

— Будешь учить? Ты же так не любишь объяснять!

— С чего ты взяла?

— Ты же не потрудился объяснить той девчушке в деревне про чуму.

— Она все равно бы не поняла. — Майорин встал и нырнул под навес, какое-то время он там копался.

Мне в плечо впился комар, легко пробуравив рубашку, боль осталась где-то на краю сознания, и я с интересом наблюдала, как длинное тельце круглеет от моей крови.

— Перестаешь чувствовать боль — исток просыпается. — Он резко хлопнул меня по плечу, на рубашке осталось красное пятно. — Это первый звоночек.

— А может, дело в самогоне?

— Опьянение хмелем и опьянение силой порой схожи. Ты мало выпила, пей еще. — На плечи мне рухнула моя собственная куртка. Я подняла голову, колдун хитро прищурился. — Еще не хватало простыть.

Как ни странно, он оказался отличным собутыльником. Не рвался изливать душу, не требовал этого от меня, а когда иссякла одна фляга, колдун достал следующую. Злить он меня не пытался, подкалывал, порой задевая за живое, но не специально. А я все пыталась докопаться до ответов, которые он не давал.

— Откуда ты так много знаешь про истоки?

— Нахватался.

— Слишком ты много знаешь для нахватанности.

— Не путай, девочка. — Я скривилась, но промолчала. «Девочка» мне не нравилась чуть меньше «девки». — Ты не знаешь ничего, я знаю немного.

— И что же ты еще знаешь?

— Почти все истоки сходят с ума. Чувствуешь сладкий вкус безумия?

Я помотала головой, чувствовала только, что хмель опутал меня с головы до ног. Колдун сидел, облокотившись на одну руку. Смутившись, я опустила глаза. Я росла среди колдунов и воинов, кто-то был благороден до тошноты, кто-то, наоборот, славился излишним цинизмом, нисколько этого не скрывая. Многие были сволочами или любили скабрезностями загнать девок в краску, а частенько не только девок. Но никого похожего я не встречала. Что-то было в нем иное, будто действительно он не понаслышке знал вкус безумия.

— Ты поехал в Мыльняки. Почему?

— Мимо проезжал.

— Вот и проезжал бы дальше. Ты же послал смотрящего, ему это не шибко понравилось, может и в Инессу написать.

— Пусть пишет. — Колдун запрокинул голову и сделал несколько долгих глотков. Меня передернуло. Фляга вновь сменила хозяина. — Мне все равно.

— Это я уже поняла. Не поняла почему?

— Хм… Если бы он мог меня проклясть и тем испортить мне жизнь, я бы, наверно, заволновался. А так, ну поворчит старичок, помянет меня недобрым словом, накатает кляузу в Инессу, а дальше что?