Избавление
Шрифт:
Эта мысль настолько захватила маршала, что он велел водителю немедленно повернуть обратно и возвращаться в штаб фронта.
* * *
…Весь день маршал Жуков прикидывал в уме, делал расчеты, сколько нужно прожекторов на километр фронта. Получалось внушительное количество. А где их взять? Вызывал начальников служб, своего заместителя по тылу генерала Антипенко, бога войны — артиллерийского генерала Казакова, спрашивал об одном и том же: "Сколько у нас на фронте прожекторов и сможем ли осветить?" — "Нет, не сможем, их у нас негусто…"
Звонил Жуков в Москву, в Ставку, высказывал свою идею, — там, узнав о прожекторах, отмалчивались в ответ. Решился позвонить Сталину лично. Верховный главнокомандующий к идее подсветки прожекторами отнесся спокойно, не высказался сразу ни за, ни против. Это было в привычке Сталина: если какая–либо идея, замысел военной операции, предложенный кем–либо, ему сразу нравились, он все равно не спешил давать согласие. "Посоветуемся с товарищами", — сказал он и на этот раз Жукову, попросив, однако, прислать реальные соображения в Ставку и назвать потребное количество прожекторов.
"Чувствую, согласится", — облегченно вздохнул Жуков, вешая трубку.
Подсчитал нужное количество прожекторов на километр по фронту, дал телеграмму в Ставку. А ночью позвонил Сталин, сказал по привычке кратко:
— Товарищ Жуков, мы обсудили вашу идею об ослеплении врага… Хорошая идея! Сегодня сняли часть прожекторов с соседних фронтов и отгрузили в ваш адрес…
Была ночь. Жуков дал распоряжение на 8.00 собрать командующих и начальников штабов армий и прилег на топчан отдохнуть.
Утром к штабу фронта беспрерывно подъезжали легковые автомашины, преимущественно зеленые вездеходы. В кабинет к Жукову вошел пожилой, седеющий Берзарин, человек много переживший; прибыл долголицый, с добродушно–спокойными глазами Катуков, слава о котором начала греметь еще под Москвой; молодцевато стройно и заметно горделиво прошагал генерал Чуйков, садясь, он расчесал вьющиеся барашком волосы… Входили, входили…
Маршал Жуков сидел за широким столом и каждого входившего встречал кивком головы, а то и улыбкой, отчего появлялись на щеках ямочки и по–русски приветливо светились глаза. Дивились командующие: суровость будто в нем и не ночевала, стало быть, сообщит всем важную приятную новость.
И когда все расселись, Жуков встал, заговорил, не сдерживая волнение:
— Начало Берлинской наступательной операции назначено на 5.00 16 апреля 1945 года!..
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Из лагеря в лагерь… Из барака в барак…
И все они, лагерные бараки, одинаковые, промерзлые, продуваемые сквозняками, с узкими глазницами окон. Никакой разницы в обличье часовых и надзирателей — все на одну колодку сбиты. Порядки и режимы — тоже стереотипные, истинно рейховские, заведенные по строжайшему указанию угрюмого, со свастикой на рукаве рейхсфюрера Гиммлера.
"Каждому свое", — предостерегали Степана Бусыгина слова на черных пластинках, прибитых к воротам, но, попадая в лагерь, он скоро убеждался: какая же дикая ирония содержится в этой надписи! Людей пачками, как патроны в тесные обоймы, вталкивали в бараки, пачками гоняли, травя собаками, на работы, пачками вели на расстрел, пачками сжигали в дымящих день и ночь печах. Где уж тут каждому свое?!
Там, на итальянском полигоне Реджо, Бусыгина не расстреляли, как братьев Черви. Славяне–военнопленные, особенно русские, захваченные немцами, принадлежали только им, как особо наказуемые заключенные, и окончательно распорядиться ими могли лишь в рейхе.
Судьба пока странным образом щадила Степана Бусыгина, но она же, эта судьба, и ударила безжалостной рукой.
После долгих мытарств по лагерям, которые свертывались по мере того, как полевые солдаты Гитлера теряли рубежи и территории, Бусыгина вместе с другими пленными уже в конце марта привезли в концлагерь, размещенный в самой Германии, в горах Баварии. На плацу их заставили остановиться. И старший конвойный команды сдал пленных под расписку коменданту, заметив при этом:
— Гуси эти… особо опасные преступники! — и кивнул, как показалось самому Бусыгину, в его сторону.
— Мы строго выполняем приказ Гиммлера: физически здоровых пленных, делавших попытку к побегу, посылать на каменоломни… Кто же преждевременно убивает способную к работе скотину?
"Выжмем соки, как из лимона", — подумал нравящейся ему присказкой комендант лагеря оберштурмфюрер и принял пакет из рук старшего конвоира. В этом пакете, который часом позже разглядывал комендант, значились некоторые, наиболее характерные данные о пленных. Дольше обычного он задержал свое дорогое время на "послужном" списке Степана Бусыгина, при этом восклицал, цокая языком:
— О-о, от самого фельдмаршала Паулюса, по его приказанию… — И тотчас поморщился, прочитав: "Побег… Побег… Побег…"
Недолго раздумывая, он вызвал старшего надзирателя, дал прочитать пакет и приказал ему содержать под особым надзором русского Бусыгина и еще некоторых пленных.
Поместили Степана Бусыгина в девятнадцатый барак блока "В" заключенные называли этот блок тюрьмой в тюрьме. Начальником блока был офицер–эсэсовец Клаус Зальцбергер, потерявший левую руку на Восточном фронте и изъявивший желание продолжить службу фюреру в качестве охранника концлагерей. Низкого роста, коренастый, с глазами округлыми, совсем смирными, как у совы, когда она смотрит на вас днем, он отличался прямо–таки изощренной жестокостью. Клаус Зальцбергер испытывал неизъяснимое наслаждение, глядя на коченеющих от мороза заключенных, по его приказу посаженных в карцер в чем мать родила.
Карцер представлял собой ряд изолированных друг от друга, но имеющих выход в общий коридор клеток из колючей проволоки. Каждая клетка имела площадь полтора на полтора метра, а сверху, метрах в двух над головой заключенного, — душ, в который в летнюю пору по команде Зальцбергера пускалась холодная вода, а зимой чуть теплая — лишь бы не замерзали трубы. Выйти заключенному из–под душа не было никакой возможности, так как он тут же натыкался на металлические колючки, жгучая боль от которых заставляла его снова становиться под секущие струи ледяной воды… Нередко пытка душем доводила людей до умопомешательства, после чего их отправляли в крематорий…