Канун
Шрифт:
— Да, мн пора. Я засидлся у васъ.
— По крайней мр, не безъ пользы, не правда-ли? Мн не зачмъ прибавлять, что моя исповдь останется у васъ на духу…
— Конечно… Вы слишкомъ много доврили мн, Алексй Алексевичъ.
Володя подалъ ему руку. — И знаете, что я вамъ скажу на прощанье, — прибавилъ онъ:- простите, что я вамъ это скажу. Мн жаль васъ, Алексй Алексевичъ.
— И мн тоже, Володя, — откликнулся Корещенскій.
Володя пожалъ его руку и ушелъ. Прошло дней пять посл этого. Володя опять встртился лицомъ къ лицу съ своимъ дядей.
— Ну, когда же ты ршишь вопросъ о служб? — спросилъ его Левъ Александровичъ.
— Я, дядя, зачислился въ помощники присяжнаго повреннаго.
— Да? Съ чего же это? Ты пріхалъ служить и вдругъ такъ круто измнилъ ршеніе.
— У меня къ этому больше склонности.
— Къ кому же ты записался?
— Къ Болоцкому.
— Знаю его. Блестящій и горячій ораторъ, но плохой цивилистъ. Не знаю, чему ты у него научишься. Жаль, что не могу бытъ теб полезенъ.
— Я, дядя, нкоторое время долженъ жить у васъ.
— Пожалуйста, не нкоторое время, а просто живи.
— Это неудобно, дядя, — если у меня явится практика, будутъ приходить.
— Ну, до практики еще далеко. А, впрочемъ, если узнаютъ о твоемъ близкомъ родств со мной, практика придетъ очень скоро.
— Я не намренъ эксплоатировать свое родство съ вами.
Левъ Александровичъ одобрительно похлопалъ племянника по плечу. — И я не изъ тхъ дядей, которые позволяютъ себя эксплоатировать.
XIX
Володя получилъ письмо отъ Зигзагова.
«Мой милый юный другъ! Не знаю, какому доброму генію я обязанъ свободой. Но я ею пользуюсь, это фактъ неопровержимый.
Признаюсь, я считалъ себя ввергнутымъ въ послднюю бездну, изъ которой нтъ уже выхода. Всевозможные слдователи и прокуроры уврили меня, что я виновенъ отъ ногъ до головы, что я одинъ изъ опаснйшихъ разрушителей и пр. и пр. и что мн уготовлено мста въ каторг, и вдругъ, — о, добрые силы природы, — мн объявляютъ: вы свободны.
Я до того былъ огорошенъ, что даже не воздержался и выразилъ изумленіе, почти протестъ. Какъ? Почему? Я такъ виновенъ, я такъ опасенъ…
— Вы свободны! и больше никакихъ разговоровъ. За вами будетъ учрежденъ негласный надзоръ.
Но, такъ какъ я россійскій гражданинъ, то негласный надзоръ за мною учрежденъ отъ перваго моего вздоха, отъ часа моего рожденія. И мн даже дана свобода передвиженія, которой я и думаю воспользоваться.
Здсь жить скучно. Всхъ моихъ друзей или въ тюрьму посадили или разогнали въ дальніе концы моей родины. Хочу пріхать къ вамъ, облобызать руку госпожи министерши и полюбоваться на то, какъ нашъ многоумный Левъ Александровичъ спасаетъ отечество.
Но чуръ, никого не предупреждать о моемъ прізд. Я хочу явиться сюрпризомъ, хотя и боюсь, какъ бы для кой-кого сюрпризъ не превратился въ кошмаръ.
Не говорите даже Наталь Валентиновн. Вамъ же скажу что намренъ выхать въ субботу, а слдовательно въ Петербург буду во вторникъ.
Приходите на вокзалъ и устройте мн торжественную встрчу, но въ вашемъ единственномъ лиц. Обнимаю васъ, если вы въ настоящую минуту не въ чиновничьемъ вицъ-мундир».
Это письмо было радостью для Володи. Хотя разговоръ съ Корещенскимъ и далъ ему ршимость опредлять для себя дорогу и онъ отвергъ службу и избралъ адвокатуру, тмъ не мене у него была страстная потребность съ кмъ нибудь вдвоемъ заново передумать обо всемъ томъ, что онъ слышалъ здсь и видлъ.
И Зигзаговъ былъ для этого самый подходящій человкъ. Къ этому былъ черезвычайно приспособленъ складъ его ума — тонкаго, проницательнаго и насмшливаго.
У самого Володи вс мысли по этому предмету складывались какъ-то трагически и для облегченія его мозга нужно было облить ихъ смхомъ, и именно такимъ изящнымъ, какъ у Зигзагова.
И онъ ждалъ его. Ему трудно было скрывать о прізд Максима Павловича отъ Натальи Валентиновны. Онъ зналъ, что для нея это будетъ тоже радость. И хотя это было просто шутливая выходка со стороны Зигзагова, но все же онъ не хотлъ преступатъ его воли.
И вотъ насталъ вторникъ. Володя просилъ прислугу, чтобы его разбудили рано. Въ Петербург онъ пріучился къ позднему вставанію.
Въ половин восьмого утра онъ вышелъ изъ дома и халъ на Варшавскій вокзалъ. Утро было темное, тусклое и морозное. Вокзалъ еще былъ освщенъ фонарями. Онъ пріхалъ слишкомъ рано и съ полчаса пришлось бродить ему по платформ.
Наконецъ, показался поздъ. Десятка два хмурыхъ петербуржцевъ, какъ и онъ, кого то встрчавшихъ, оживились. Произошло движеніе. Поздъ подъхалъ, остановился.
Максимъ Павловичъ выскочилъ изъ вагона и они бросились другъ другу въ объятія.
— Ну, везите меня въ какую нибудь гостинницу. Вы петербуржецъ, а я пятнадцать лтъ тому назадъ провелъ здсь три дня. О, какое скверное утро! И все здсь такъ?
— Почти все, сказалъ Володя.
Носильщикъ тащилъ чемоданъ Максима Павловича, очень помстительный и тяжелый. Другого багажа не было. Извозчикъ повезъ ихъ на Малую Морскую.
— Ну, вы сейчасъ на службу? сказалъ Максимъ Павловичъ.
— Я не служу! отвтилъ Володя.
— Какъ? Еще нтъ?
— Уже нтъ. И не буду. Я адвокатъ.
— А разскажите, разскажите.
— Да что разсказывать пустяки! Это все потомъ разскажется. Какъ вы? Вдь просидли въ тюрьм недль шесть…
— Да вдь это для меня ощущеніе не новое. Дня по три уже приходилось сидть. Впрочемъ было и новое. Увренность, что больше ужъ не выйду. О, это проклятое чувство! Оно стискиваетъ вс ваши духовныя способности. Оно длаетъ человка маленькимъ жалкимъ зврькомъ, готовымъ за одинъ лучъ солнца отступитъ отъ самыхъ святыхъ своихъ кумировъ… О, какіе это силачи, т, что и въ каторг остаются непоколебимыми! Но объясните мн, Володя, чудо моего освобожденія. Вдь несомннно, что это отсюда. Какъ же это могло случиться?
— Не знаю. Это какая то тайна. Я спрашивалъ Корещенскаго. Онъ говоритъ, что дядя самъ не хлопоталъ, а какъ то тамъ благодаря его положенію… Не знаю. Но это все равно. Въ конц концовъ, разумется, все это случилось, благодаря дяд.
— Ну, конечно. Разсказывайте же о Корещенскомъ, о Наталь Валентиновн… Ахъ, да, я забылъ вамъ сказать. Вдь я пріхалъ не въ гости, а въ качеств новаго петербургскаго обывателя. «Пожаръ способствовалъ мн много къ украшенію»… Посл тюрьмы я сейчасъ-же получилъ блестящее предложеніе и буду писать здсь въ одной газет.
Они пріхали въ гостинницу и черезъ нсколько минутъ были въ номер. Максимъ Павловичъ былъ голоденъ и распорядился на счетъ чаю. Володя тоже ничего еще не пилъ.
Они услись за чайнымъ столомъ, и Володя длалъ ему «докладъ» о своихъ петербургскихъ впечатлніяхъ. Онъ разсказалъ о томъ, какою нашелъ здсь Наталью Валентиновну, а потомъ перешелъ къ Корещенскому.
Онъ вспомнилъ о своемъ общаніи, данномъ Корещенскому, что его исповдь останется у него «на духу». И сказалъ Зигзагову объ этомъ своемъ затрудненіи. Но Максимъ Павловичъ облегчилъ его.