Чтение онлайн

Сжалившись, Кривой добавил:

– Степные жэнщины вплэтают в волосы заклятия. Поклонившись вождю, ты должна показать, что нэ задумала против нэго зла и нэ спрятала амулэтов.

Так и не получивший дозволения напрямую говорить с чужой женщиной Брун будто бы обратился к одноглазому, но Крапива смекнула, что слова предназначались ей.

– Вэрно ли говорят, Кривой, что, когда солнце висэло выше, жэнщины раздэвались перед вождём?

– И это так. – Кривой хитро прищурил единственный глаз. – Но врэмэна измэнились.

– Жаль, – сказал Брун, а Крапиву будто водой окатили.

Она подошла к Шатаю и послушно опустилась перед ним.

– Дай я сама…

Но шлях гребень не отдал.

– Обычай надо блюсти.

– Если заденешь, больно будет.

– Знаю.

Зубцом гребня он ловко снял тесьму, стягивающую косу, им же распустил пряди и взялся чесать.

Крапива вздрагивала, хотя касания были лёгкими, не иначе ветерок по голове гладит. Руки, что бережно разбирали ей волосы, умели держать острый меч и пускать его в дело. И всё казалось, что осталась на них кровь кого-то из односельчан, и что запачкают они златые кудри так, что не отмоешь. Но Крапива крепко сцепила зубы и сидела не шевелясь. Шатай же начал петь, как тогда, когда вёз её перед собой в седле.

– Там, где солнце висит выше, где журчат ручьи, где поют птицы, а земля родит щедрый урожай, там я встречу деву с синими очами, – бормотал он.

Странно звучала та песнь, в Тяпенках таких не пели. Не было в ней ни склада, ни музыки, а всё равно слова причудливо цеплялись одно за другое. Колдовство, не иначе. И скоро почудилось, что сложена она не абы о ком, а о ней, о Крапиве. А какой же девке не любо, когда о ней песни слагают? Вот и вышло, что плечи её расслабились сами собой, а ломота в занемевшей спине пропала.

– Там она споёт мне свою песнь, а травы подскажут ей слова.

Какая другая девица не сдержалась бы, отклонилась назад, позволяя обнять себя. Травознайка же подняла руку ко рту и сомкнула зубы на запястье. Ласково звучала степная песнь, да ту, что пели шляховские мечи, она помнила не хуже.

Гребень ещё раз скользнул по золотой копне сверху-вниз, ни разу не запнувшись, и Шатай замолчал.

– Вождь ждёт, – напомнил Кривой.

И верно, не дело злить воина. В племени его воля – закон. Захочет погнать – погонит. А Крапиве страх как нужно остаться! Хотя бы на ещё одну ночь…

Она поднялась и оправила сарафан, потерявший былую красоту. Грязь на рукавах засохла коркой и царапалась, вышитый ворот и вовсе порвался. Шатай поцокал языком.

– Не дэло… Жди.

Вскоре он приволок от соседнего костра рубаху, какую носили все шляхи, и порты. И, хоть были они такими широкими, что могли за юбку сойти, Крапива смутилась.

– Как можно? Мужицкое же…

– Пойдёшь голой? – только и спросил Шатай, и Крапива едва не вырвала у него одёжу.

Думать, как прикрыть стыд, не пришлось вовсе. Все три степняка обступили её, повернувшись спинами, да оно и остальные не глазели. Сначала девка оробела, но смекнула, что к чему, и быстро сменила наряд. Найдись зеркало или хоть лужа, непременно залюбовалась бы. Не каждый день получаешь обновки от чужого народа. Но зеркала не было, а сами шляхи не стали ни хвалить, ни насмехаться. Только Шатай отчего-то закашлялся.

К вождю они пошли все вместе. Любопытство не только Кривого с Бруном одолело. Почитай все шляхи, собрав сумы и взнуздав коней, столпились подле главного костра.

Вождь влез на камень и устроился на нём подобно соколу, оглядывающему владения. А у его ног валялся человек. Одежда его превратилась в лохмотья, словно он пробыл рабом не ночь, а целую седмицу. Волосы слиплись от крови, а некогда красивого лица было не узнать из-за побоев и страшного ожога, схожего с теми, что оставляет крапива.

Сердце травознайки сжалось. Уж какой только кары она не желала Власу, когда возвращалась домой всего-то вчера поутру, но такого и представить не умела.

Княжич шевельнулся: затихший люд обеспокоил его. Не сразу признал он девку в степной одежде, а признав, криво ухмыльнулся, и губы его, пересохшие от жажды, потрескались.

– Что, всё-таки разложили тебя? Знал бы, что с тобой так надо, разговоров разговаривать не стал бы.

Мигом пропала жалость к раненому. Вот, кажется, Крапива на колени пала бы, умоляя вождя отпустить пленника, а через миг уже и добавить захотелось. С этим и без неё управились: вождь едва повёл бровью, и тот шлях, что стоял к княжичу ближе, ударил его ногой в живот. Влас захрипел, Крапива же разом пожалела о вспышке злости. Не заслуживает человек таких мучений, будь он хоть сто раз зверем.

Она с трудом отвела взгляд от пленника и поклонилась.

– Свежего ветра в твои окна, вождь.

Шатай подсказал на ухо:

– Говори со мной.

– Говори со мной, – повторила Крапива.

– Свэжего вэтра. – Воин огладил густую бороду. Был он спокоен и нисколько не удивлён. Немудрено: небось ещё с вечера доложили, что увязалась за племенем вослед девка. – Есть ли имя у жэнщины?

– Дома меня звали Крапивой.

– Гдэ же твой дом и почему ты дэржишь путь с нами?

Княжич вновь подал голос. Он засмеялся булькающим смехом и, насколько позволяла привязь, приподнялся.

– Так тебя не увели? Пошла добровольно? Шляховская подстилка!

На сей раз его ударили, не дождавшись приказа. Шляхи и без того народ вспыльчивый, а тут ещё и женщину оскорбили. Крапива зажмурилась.

– Мой дом – деревня, где год за годом вы становились гостями, – выдавила она, не узнавая собственный голос – высокий и тонкий. – На сей раз случилась беда, и гость стал биться с гостем. – Крапива с усилием открыла глаза и посмотрела прямо на вождя. – Мы не желали чинить тебе обиды.

– И всё жэ вы позволили сыну горной козы устроить засаду.

Крапива сжала кулаки.

– То случилось не по нашей вине. Мы нарушили старинный обычай, из-за нас пролил кровь дорогой гость. Но и мы пролили достаточно, чтобы расплатиться!

Ох не то говорила девка, ох не то! Надобно было плакать и рассказывать, как тяжко жилось в Тяпенках, как не любили её односельчане и какой честью будет, если племя Иссохшего дуба дозволит ей стать его частью. Вместо того травознайка раскраснелась от злости. Неужто мало людей погибло в угоду гордости двух сильных мужей?!