Крапива
Шрифт:
Влас широко улыбнулся, отчего пересохшие губы его треснули.
– Ври, да не завирайся, – фыркнул он. – И принеси ещё пожрать.
Отчего-то Крапиве снова захотелось искупнуться. Она с тоской покосилась на озерцо, но подступающий ночной холод сделал его неприступным, а согреть после ледяной воды девицу было некому.
– Дружина не стала биться за тебя. Они грабили дома и насиловали женщин, а сражаться никто не стал. Знаешь, почему? – Княжич не ответил, но Крапива знала, что слушает. – Потому что сражаются за достойных.
Она зябко поёжилась и села на берегу.
Тревожное забытьё, в которое погрузилась травознайка, не назвать было сном. Мокрая рубаха льнула к телу и радовало это не больше, чем объятия княжича. Верно, потому она не услышала осторожных шагов. А может тот, кто приближался к ней, умел ходить так, что не услышал бы никто. Крапива вздрогнула лишь тогда, когда одеяло легло на плечи.
– Стэпные ночи холодны, – Шатай стоял рядом и глядел на серебряную гладь, а не на девку.
Крапива открыла рот, но так и не нашлась, что сказать. Поблагодарить? Повиниться? Соврать или попросить о помощи? Она молча обвила руками ногу шляха, а тот, мигом растеряв всю спесь, сел рядом и обнял её поверх одеяла. Он кивнул на дремлющего неподалёку пленника.
– Хочэшь, я убью его?
Крапива шмыгнула носом.
– Слишком долго я его лечила, чтобы вот так сразу убивать.
– Хочэшь, убью кого-нибудь другого?
– Нет, что ты… Вы… в степи не ценят чужой жизни?
– Мёртвые зэмли жестоки. Слабый всё равно нэ выживэт.
– Но вы лечите раненых!
– Мы нэ спасаем обрэчённых.
Почудилось, или шлях взаправду покосился на княжича с сочувствием?
– Поэтому… та тварь из-под земли… никто не спасал Бруна.
– Брун мог умерэть один. Или могли умерэть всэ. Развэ лучше умерэть всэм?
Крапива вздохнула.
– Лучше никому не умирать.
Чем сильнее сгущалась тьма, тем ярче сияли купающиеся в озере звёзды. Они тонули в ледяной черноте, но не пропадали, а упрямо топорщились острыми гранями. Так светятся на чёрном плаще Хозяйки Тени души тех, кого она уводит за собою. И Холодок, старый Айз, перерубленный надвое пёс, бросившийся защищать хозяина, все, кого наперечёт знала Крапива, тоже светили где-то там. А травознайка сидела на берегу и уже не могла помочь никому из них. Могла лишь тем, кто остался.
– Я тоже слабая, – сказала вдруг она. – Я слабая, и я могла умереть там, в яме. Но ты не бросил меня.
Шатай подогнул под себя ноги и долго вдумчиво обрывал лепестки с попавшегося под руку дубровника. И таким потерянным выглядел в тот миг! Потерянным и… юным? Впервые Крапива поняла, что гордый шлях не многим старше неё. В седле держался, словно и правда родился в нём, с мечом управлялся и не раз сам под чьим-то клинком оказывался… Но едва ли пережил два десятка зим. И не было у него ни сладкого пирога, матерью к празднику спечённого, ни отца, в бойню готового кинуться на защиту родного чада. Был лишь конь да кривой меч, поющий свою страшную песню. Где ж тут вырасти добрым да ласковым?
– Почему ты не бросил меня? – спросила Крапива.
– Потому что я взял тэбя в сэдло. Поклялся защищать перэд Рожаницей.
Вот оно как. «Шляхи жадны до женщин», – сказал Влас. Сказал, а сам не понял. Не жадны – бережливы.
Юный шлях, забрав с собою из разорённой деревни девицу, с нею вместе посадил на коня Лихо. Кто станет ответ держать, коли девица окажется лгуньей? Он и станет.
Крапива вызвала в памяти обиженно вскрикнувшего Холодка, когда за ним пришла Хозяйка Тени. Больше не сыграет на свирели первый парень Тяпенок, а Крапива не вздохнёт украдкой, что нельзя хоть раз прильнуть к его устам. И ведь не абы кто, не безликий степняк убил Холодка, а Шатай! Его лицо, не чьё-то ещё, перекосила ярость битвы. Но вот сидел с нею рядом, робко пряча взгляд, уже совсем иной Шатай… И больно было предать его!
Шатай и Влас разнились как вода с небом. Разные народы родили их, а всё одно отражались друг в друге, как братья.
Один вырос в дороге, не спал на перине и не пил сладкого мёда, а о Крапиве пёкся, словно всю жизнь её ждал!
Второй, баловень богов, любимый воспитанник Посадника, обожаемый слугами и окружённый красавицами… А душа истекает кипящей чёрной смолою.
Один, не задумываясь, резал своих и чужих.
Второго бросили в бою самые преданные воины.
Да и обликом Рожаница обоих наградила, словно в насмешку.
Степняк Шатай выделялся в племени выгоревшими соломенными волосами и слишком светлой кожей. Выше всех, зато не вышедший широтой плеча.
Влас же, напротив, смуглее и чернявее всех в роду, а мягкие кудри его будто девице принадлежали, а не мужу.
И кому из них верить, Крапива не знала. Зато знала то, что крепко Посадник любит непутёвого сына.
Девица облизала пересохшие губы.
– Как… Как в ваших краях берут себе жён?
Шатай прыснул.
– Лишь нэдостойные бэрут себэ жён! Они запэрают их в тесных домах, заставляют прятать волосы и рожать дэтей каждый раз, когда на смэну холоду приходит тэпло! В наших краях женщины бэрут себе мужей.
Крапива закусила мокрую косу и ощутила железо на языке.
– Как?
Шатай откинулся на траву, так и не расплетя ног. Указал на яркую звезду на небосклоне.
– Это глаз Рожаницы. Она смотрит на нас с небэсного чертога. Когда она нарекает рэбёнка женщиной, то протягивает руку с серэбряной иглой и вспарывает дэвочке живот. Послэ того, как пошла кровь, дэвочка может выбирать. Она может выбирать очень долго: год или два. Или всэ дэсять лет. Пока нэ выберет достойного. А может взять пэрвого мужа сразу.
– Первого?
Отчего Крапива ахнула, шлях не понял. Продолжил спокойно, едва заметно улыбаясь.
– Пэрвый муж обэрэгает женщину. Он поёт ей, дарит дорогой подарок и приносит добычу к её порогу. И, если жэна остаётся довольна, она можэт подарить ему дочь. Но это нэ случается скоро. Послэ она выбирает сэбе ещё мужей. Двух или трёх. Рэдко больше.
Щёки травознайки горели. Тут на одного-то мужа согласиться страшно, а степные распутницы берут по два, по три. И никому до них дела нет, все только порадуются, коли женщина понесёт.