Красавец горбун
Шрифт:
Визирь Рашид испугался.
– О Аллах, что же я наделал! Она же подумала, что о мальчике пришли злые вести, что кинжал – это все, что осталось от нашего Бедр-ад-Дина…
Нескольких капель воды, упавших на лицо Джамили, было достаточно, чтобы та пришла в себя.
– Что с нашим мальчиком, Рашид?! Кто принес тебе кинжал? Убийца найден? Не мучай меня, я готова к самому худшему!
– Женщина! Ну если ты уже готова к самому худшему, то, думаю, вести из далекого города Искандера Двурогого тебя не испугают!
И Рашид прочел вслух письмо брата. С каждым услышанным словом лицо Джамили светлело. А когда визирь закончил читать, он увидел, что его жена разом помолодела на добрый десяток лет.
Она вскочила на ноги как девчонка и со смехом проговорила:
– Мы едем к сыну! Какое счастье, о муж мой! Мы едем к сыну! Мы едем к сыну и внуку!
И визирь Рашид, с удовольствием согласившись с женой, отправился отдавать распоряжения. Ибо пусть дорога была и недолгой и хорошо изведанной, но ведь следовало ничего не забыть. Не каждый ведь день у человека находится и брат, и сын, и внук!
Макама двадцать седьмая
– И вновь, в который уже раз, о мудрец, подо мной палуба «Смелого»… Клянусь, если это плавание будет удачным, более я никогда ни шагу не сделаю за пределы сада!
– Юный Бедр-ад-Дин, лучше не клянись. Ибо жизнь человеческая хоть коротка, но порой непредсказуема… Представь лишь, что письма с родины позовут тебя в дорогу. И кем же ты тогда будешь в собственных глазах? Отступником? И только потому, что некогда, устав от долгого странствия, вслух, не подумав, воскликнул «клянусь»?
– Увы, мудрец, ты снова прав. Но знал бы ты, о бессмертный и бестелесный, как мне надоело странствовать по суше и морям. Как надоело рассказывать свою историю! Как надоело даже прикидывать, какую часть истины от кого утаить – чтобы не обидеть чувств или верований, чтобы не подумали обо мне презрительно или насмешливо.
– Мой друг, – отвечал мудрец Тети, – вот ты и взрослеешь. Тебе осталась самая малость – добраться до берега и упасть в объятия своей жены. Теперь-то тебе все равно, день стоит на дворе или ночь, – ты все равно молод и прекрасен.
– О да, это так. И наконец, я смогу подумать о своем доме… О детях, о том, что мальчики должны учиться… Да и девочкам не помешает хороший домашний учитель. И, Аллах милосердный, как же я соскучился по своей далекой родине! Как же мечтаю вновь оседлать быстроногого скакуна, чтобы попасть в отчий дом… Прижать к сердцу отца и мать… Поклониться порогу дома, где видел я одно только счастье…
– И это все в твоих руках, юный Бедр-ад-Дин. Но меня сейчас более беспокоит не твое желание увидеть родину, а судьба Зинат. Ты уже придумал, зачем тебе плененная джинния?
– Увы, мой учитель, я бегу от этих мыслей. По здравом рассуждении, как я понимаю это сейчас, ничего воистину дурного она мне не сделала. Ибо власть заклятия распространялась только на день. И значит, было время, когда я вновь становился самим собой. Кроме того, дабы заклятие снять, я объездил полмира и увидел столько диковин, что теперь могу рассказывать сказки и детям своим, и детям их детей, да еще и внукам детей останется.
– О да, мой мальчик.
С трудом можно представить себе, как улыбается бестелесный и бессмертный маг. Но Бедр-ад-Дину это и не нужно было – ведь он чувствовал, что тот снисходительно улыбается.
Волны мерно покачивали «Смелый», приближая его к долгожданной пристани Александрии. Но увы, приближая все же не так быстро, как этого желал Бедр-ад-Дин. Если бы он был крылат, как красавец конь, которому дал он имя Aбульхайр [5] , то преодолел бы расстояние, отделяющее его от любимой жены, так быстро, как только смог бы. Но увы, Бедр-ад-Дин не был крылат. И потому полагался на удачу, волю ветров и снисходительность Аллаха всесильного и всемилостивого.
О да, юноша дал коню человеческое имя. Но как можно было не подарить имя существу, благодаря которому он наконец обрел свободу быть самим собой?!
5
Творящий, совершающий доброе ( араб.).
Сейчас, вспоминая свои приключения после того, как он ворвался в малый зал для аудиенций, не так сильно уже и злился Бедр-ад-Дин на джиннию. Он обрел стольких друзей, повидал многие страны, помог соединиться возлюбленным (а уже за одно это можно благодарить Аллаха всемилостивого – ибо не каждый день позволяет он свершать столь благое дело). И то почтение, какое вызывал он в своей горбатой ипостаси, было ему, что ж тут скрывать, очень приятно.
Но снова и снова возвращаясь мысленно к джиннии и размышляя о том, что же делать с ней дальше, Бедр-ад-Дин колебался в принятии решения. Любого решения. Ибо казнить бессмертную джиннию нельзя. Да и за что? Ведь и над ней тяготеет проклятие… Выпустить на свободу? О нет, и этого делать нельзя – ибо сейчас, разозленная, она станет куда страшнее той Зинат, которая встретилась некогда Бедр-ад-Дину. И увы, юноша подозревал, что нескоро еще джинния станет безопасной для встречных. Но оставить ее в клетке, а клетку запереть в доме… О нет, об этом было страшно даже подумать!
Вот потому и бежал от решения Бедр-ад-Дин, о чем честно и сказал мудрецу Тети. Хотя тот уже наверняка знал ответ на свой вопрос.
В неспешных беседах проходили часы, бесшумно слагаясь в дни. И вот вдали показалась бухта Александрии и порт.
– О Аллах! Наконец! – радостно вздохнул Бедр-ад-Дин. Не стоит и говорить, что он все время проводил, всматриваясь в горизонт и не обращая ни малейшего внимания на смешки, которыми обменивались матросы «Смелого».
Вот и камни пристани… Нежные руки любимой Фариды… Рядом дядя, который наконец увидел при свете дня, как выглядит его племянник и зять. Вот ворота в дом, что успел уже стать своим и желанным. И, о счастье, малыш Максуд, который улыбался с рук любящей бабушки и тянулся к блестящему камню, украшавшему чалму.
– Да будет благословенна милость Аллаха всесильного, дарующего нам бесконечные радости!
Бедр-ад-Дин пытался найти слова, чтобы выразить чувства, которые в этот час владели им, но не мог. Ибо столь великой и светлой радости, когда он взял на руки своего первенца, он не испытывал давно. Быть может, не испытывал никогда.