Крещенский король

В лето милости господней 1428-ое, в городе Труа, соборный иеромонах Гильом Шапделен постановлением капитула был провозглашен королем крещенского вечера, согласно обычаю, соблюдавшемуся тогда по всей крещеной Франции. Действительно, так было установлено промеж соборных иеромонахов, чтоб они выбирали из своей среды одного и давали ему имя короля, потому что ему надо было представлять собою царя царей и собирать их за столом своим, покамест Иисус Христос не соберет их сам, как они рассчитывали, во своем святом раю.

Мессер Гильом Шапделен был выбран за свою добродетель и за щедрость. Он был человек богатый. Виноградники его щадились предводителями и арманьяков и бургундцев, разорявших Шампань, и за такое счастье он прежде всего должен был возблагодарить бога, а засим и себя, благодаря своей мягкости, с какою он обращался к обеим сторонам [1] , раздиравшим Королевство Лилии. Богатства его очень содействовало его избранию в такой год, когда куль пшеницы стоил восемь франков, сотня яиц — шесть су, поросенок — семь франков, и когда священнослужители были доведены до того, что всю зиму, как хамы, ели капусту.

Итак, в святой крещенский сочельник мессер Гильом Шапделен, обличенный в далматик, с пальмой вместо скипетра в руке, поместился под парчовой сенью на соборном клиросе. Между тем три соборных иеромонаха, с венками на головах, вышли из ризницы. Один был в белом, другой в красном, третий в черном. Они изображали волхвов и, сойдя к той части церкви, которая представляет подножие креста, пропели евангелие от Матвея. Диакон, несший на шесте пять зажженных свечей в память чудотворной звезды, путеводившей волхвам в Вифлеем, взошел в главный пролет храма и поднялся на клирос. Они последовали за ним, не прекращая пения, а когда дошли до места — «и вошедши в дом, увидели младенца с Марией, матерью его, и, падши, поклонились ему» — остановились перед мессером Гильомом Шапделеном и низко кланялись ему, преклоняя колена. Трое мальчиков следовали за ними, подав немного соли и пряностей, благодушно принятых мессером Гильомом в подражание царственному младенцу, благоволившему принять от земных царей золото, ладан и мирру. Затем божественная литургия была справлена с обычным благоговением.

Вечером соборные иеромонахи отправились ужинать к крещенскому королю. Собственный дом мессера Гильома стоял против абсиды церкви. Его можно было узнать по золоченому клобуку, вырезанному на каменном щите над низкой дверью. Парадный зал на эту ночь был засыпан зеленью и освещен двенадцатью смоляными; факелами. Весь капитул разместился вокруг стола, на котором был водружен целый барашек. Там были их преподобия: Жан Брюан, Тома Алепе, Симон Тибувиль, Жан Кокмар, Дени Пти, Пьер Корнель, Барнабе Видлу и Франсуа Пигушель, соборные иеромонахи церкви святого Петра, мессер Тибо де-Сож, рыцарь, потомственньй каноник, а на самом конце стола Пьероле, маленький клирик, который хотя и да умел писать, но был секретарем мессера Гильома Шапделена и прислуживал ему за обедней. У него был вид девчонки, переодетой мальчиком. Это он выходил в ангельском облачении на Сретение. Было также в обычае на декабрьский постный четверг читать за обедней, как архангел Гавриил пришел возвестить Марии таинство воплощения. На помост ставили девушку, и дитя с крылышками сообщало ей, что ей предстоит стать матерью божьего сына; над головой девушки вешался голубь из пакли. Вот уже два года, как Пьероле представлял благовещенского ангела.

Но многого не хватало для того, чтобы душа у него была такой же нежной, как и лицо. Он был вспыльчив, смел, забияка и охотно задирал мальчиков старше себя. Подозревали, что он бегает за девками. Пример ратных людей, стоявших гарнизоном по городам, служил извинением этому обстоятельству, и его дурным привычкам особого значения не придавали. Мессера Гильома Шапделена огорчало скорей то, что Пьероле был арманьяком и искал ссор с бургундцами. Соборный иеромонах часто разъяснял ему, что подобное настроение зловредно, и является воистину сатанинским в сем преславном граде Труа, где покойный король Генрих V Английский изволил справлять свой брак с госпожой Катериной Французской, и где англичане являлись законными хозяевами, так как всякая власть исходит от господа. «Несть власти, еще не от бога».

Когда гости заняли места, мессер Гильом Шапделен прочел благословение, и все молча принялись за еду.

Первым заговорил мессер Жан Кокмар, обратившись к мессеру Жану Брюану, своему соседу:

— Вы, — сказал он, — человек благородный и ученый. Постились ли вы вчера?

— Подобает поступать так, — ответил мессер Жан Брюан. — Канун сочельника крещенского в Минее значится как бдение, а раз бдение, то и пост.

— Простите меня, — возразил мессер Жан Кокмар, — но я, в согласии с несравненными богословами, почитаю, что строгий пост мало приличествует радости, возбуждаемой в сердцах верующих рождеством спасителя, кое поминается церковью до богоявления.

— Что до меня, — возразил мессер Жан Брюан, — непостящихся в сии бдения я почитаю отпавшими от древнего благочестия.

— А я, — воскликнул мессер Жан Кокмар, — почитаю, что те, кто постом готовятся к нашему самому радостному празднику, подлежат осуждению, как последователи обычаев, порицаемых большинством святителей церковных.

Ссора двух соборных иеромонахов начинала обостряться.

— Не поститься! Что за послабление плоти! — говорил мессер Жан Брюан.

— Поститься! Что за упорство! — говорил мессер Жан Кокмар. Вы человек спесивый и заносчивый, который шествует один.

— А вы тот слабый человек, который лениво бредет за развращенной толпой. Но даже и в эти безбожные времена, когда привелось нам жить, за меня стоят писания: «Аще кому под Богоявление в бдении пребыти, — ничего же да яст».

— Вопрос разрешен. «Яст!»

— Тише! Тише! — закричал из глубины своего высокого и широкого кресла мессер Гильом Шапделен. — Вы оба правы: вы достойны похвалы, Жан Кокмар, за то, что принимаете пищу под Богоявление в знак радости, а вы, Жан Брюан, за то, что поститесь во время того же бдения, делая это с соответственной радостью.

Капитул в полном составе одобрил этот приговор.

— И Соломону не рассудить бы лучше! — воскликнул мессер Пьер Корнель.

И так как мессер Гильом Шапделен приблизил к губам своим свою золоченую кружку, их преподобия Жан Брюан, Жан Кокмар, Тома Алепе, Симон Тибувиль, Дени Пти, Пьер Корнель, Барнабе Видлу, Франсуа Пигушель крикнули разом:

— Король пьет! Король пьет!

По законам пиршества надо было кричать эти слова всем, и гость, который это нарушал, подлежал строгому наказанию.

Увидав, что ковши опустели, мессер Гильом Шапделен велел принести вина, а слуги стали натирать хрен, чтобы придать жажды гостям.

— За здоровье государя епископа Труа и регента Франции, — сказал мессер Шапделен, вставая со своего священнослужительского кресла.

— Охотно, мессер, — сказал Тибо де-Сож, рыцарь, — но ни для кого не тайна, что государь наш епископ поссорился теперь с регентом из-за двойной десятины, которую господин Бедфорд потребовал с духовенства под предлогом расходов на крестовой поход против гусситов. И мы сейчас соединим две враждебных здравицы.