Чтение онлайн

— Ненавижу смерть, — сказал я, мотая захмелевшей головой, — ненавижу, как врага.

— Ты хочешь, чтобы все жили вечно? — снисходительно усмехнулся Джоло.

— Нет. Но каждый должен умирать только тогда, когда ему нужно и когда он к этому готов. Такую смерть я понимаю и приветствую. Но она, как правило, подлая и жестокая, она приходит внезапно и косит без разбора…

— Но ведь на всё Божья воля, Кристи!

— Не верю. Если ты рождаешься способным прожить девяносто, то почему должен умереть молодым? И почему в муках, а не достойно и легко? Зачем создавать такое сложное и способное чувствовать и мыслить существо как человек, чтобы тут же превратить его в кучу костей и мяса? Не верю! Умирать должны только старики, которые уже исчерпали эту жизнь и поняли ее, которые прошли все ее этапы. Им уже незачем оставаться на этой земле. А всё, что раньше — то от дьявола!

— Ты как будто не был безбожником, Заморыш.

— Я стал им, — у трезвого у меня бы язык не повернулся, но когда рядом друг детства с таким же осоловевшим взглядом, как у тебя самого… — я стал безбожником в городе мертвецов.

Джоло передернулся, как будто вместо вина хлебнул микстуры.

— Представь себе целый город одних покойников, — сказал я мрачно, — за три дня там не стало никого. Один я как заговоренный…

— Ты был в Араклее?

Название этого города теперь произносили только шепотом. От несчастной Араклеи осталось одно пепелище. Черная Смерть попировала там на славу! Джоло посмотрел на меня с ужасом.

— И ты — жив?!

— А мне хоть бы что, — подтвердил я.

Это признание я хорошо запил.

Потом мы распевали песни и стучали в такт кружками по столу, что совсем не понравилось его достойной матушке, и я, макая бороду в огуречный рассол, поклялся ей, что найду убийцу ее дочери, даже если это сама Костлявая с косой. Это было ужасно, и наутро мне не хотелось об этом вспоминать. А ночью я приплелся домой и повис на перилах лестницы, ведущей на второй этаж, собираясь с силами. Эска властно вытащила меня из полушубка и подтолкнула наверх.

— Ты еще и пьяница, — сказала она.

— Осторожней, хозяйка!

Я остановился двумя ступеньками выше и обернулся. Эска стояла в ночном халате с дрожащей свечой в руке, волосы были разбросаны как попало, темные брови хмурились над зелеными глазами разгневанной кошки, из-под кружев ночной сорочки выступала чертовски соблазнительная грудь.

— Как ты прекрасна, — вздохнул я.

Эска поняла меня буквально.

— Не выдумывай, — сказала она строго, — иди и уткнись в свою подушку, Заморыш.

— А в твою нельзя?

— Проваливай.

Уже в постели меня всё преследовали обрывки разговора с Джоло, и как всегда, когда наговоришь слишком много, появилось мерзкое чувство пустоты и собственной ничтожности. Что-то я не так сказал, что-то он не так понял, а ведь я совсем не то имел в виду, надо пойти и объяснить ему! Надо сейчас же вскочить и всё ему растолковать по-другому!.. И сон не шел.

Я встал с чувством вины и с тяжелой головой и в который раз с завистью подумал, как хорошо быть молчуном. Потом вспомнил, что напрашивался к Эске в постель, и мне стало совсем плохо.

Она же была весела, как ни в чем не бывало. Я попросил у нее рассолу и мрачно потупился. Передник на ней был уже не засаленный, а свежий как лепесток лилии, платье новое, с накрахмаленными манжетами.

— Гостей ждешь? — спросил я зачем-то.

— У меня уже есть один гость, — усмехнулась она, — зачем мне больше?

— Если ты имеешь в виду одного беспутного типа, от которого разит как из винной бочки, то он не гость, а работник. Тебе телегу разгрузить или заделать крышу у сарая?

— Весной заделаешь.

— До весны ты меня сто раз выгонишь.

— Выгоню? — она уничтожающе снисходительно похлопала меня по плечу, — ну что ты, я добрая.

Крышу я ей все-таки починил. Пока возился три часа на морозе, дурь мою всю выдуло, голова прояснилась, руки одеревенели. Я отогрелся у камина, потом с удовольствием съел обед на кухне и разговорился с сыном Эски Домиником. Он был славный мальчик, только слишком робкий и застенчивый, что не удивительно у такой властной матери. Я смастерил ему игрушку из ореховых скорлупок и напевая вышел в зал в надежде встретить кого-нибудь из друзей.

Знакомых не оказалось. Эска стирала крошки со стола в поднос, она улыбнулась мне и склонилась над подносом, а в мою продутую морозным ветром голову пришла мысль, ясная как отполированный алмаз: «А ведь это всё для меня: и белый передник, и причесанные волосы… и разрази меня гром, если я, не имея ни гроша за душой, воспользуюсь ее расположением и пристроюсь как облезлый кот к господской кухне. Я, конечно, приколочу ей все полки и починю все дверцы в буфетах, но как был слугой, так и останусь. Я сам не переступлю через свое ничтожество. А вчера — то было спьяну».

Я остолбенел от своей роковой мысли, но меня вовремя дернул за рукав Доминик. Он уже сломал игрушку из скорлупок, и просил новую. Тут я вспомнил кое-что и повел его на чердак, в свою бывшую комнатушку. Там должна была быть моя любимая игрушка — пластинка-радуга, которую я подобрал на полу у доктора Орисио много-много лет назад. Пластинка переливалась тремя цветами: красным, зеленым и синим. Если удавалось сосредоточиться и увидеть все три цвета одновременно, начинали происходить неожиданные, но вполне безобидные вещи: падал стакан, открывалось окно, закипал кофейник… предугадать что-то было невозможно. Однажды, когда я экспериментировал с пластинкой, гусиные яйца в корзине стали лиловыми. Их выкинули, потому что решили, что они отмечены дьяволом. Я, конечно, отмолчался.

Со временем мне надоели эти сюрпризы, тем более что неожиданность исключала всякий замысел, кроме шутки. Я засунул пластинку в ящик с хламом и забыл о ней.

Она нашлась на старом месте. Доминик смотрел на нее без всякого интереса.

— Ты видишь радугу? — спросил я.

— Нет, — сказал он, — что-то зеленое.

— А синий? А красный?

— Не вижу, — признался он.

Я раскрыл оконце и выставил пластинку на свет. Я отчетливо видел три цвета: красный, синий, зеленый. Доминик поежился от холода и признался, что различает еще и синий, но, по-моему, врал мне, чтобы не разочаровывать. Он был славный мальчик.