Чтение онлайн

— Прости меня, Эска. За всё. И не слушай свою Жеральдину. Если я тебе нужен, я никуда от тебя не уйду. Ни за что!

— Хотелось бы верить, — сказала она.

Остаток дня прошел в мелких хлопотах, ночь — как в бреду. Я почти не спал, и мысли одна хуже другой лезли в мою голову. Эска делала вид, что спит, но, по-моему, тоже о чем-то напряженно думала, или боялась чего-то.

Утром я отправился на похороны. Близко меня не подпустили, было много особ, куда более значительных, чем я, в том числе наследник всего состояния, кузен графини Гийом Гальма и даже сам король Лесовии Эрих Четвертый. Лориан не было.

Я проследовал в толпе слуг до кладбища, постоял там до самого конца, пока графиню не занесли в склеп и не закрыли ворота. Ворота я внимательно рассмотрел и решил, что перелезть через них — дело нехитрое. Проститься с матерью я должен был по-своему и без свидетелей.

Наверно, это было безумием: идти ночью, в мороз через весь город на кладбище. Эска не хотела отпускать меня и бежала за мной в ночной рубашке до самой двери, на нее пахнуло снегом и ветром с улицы, и я поспешно закрыл за собой дверь.

Круглая равнодушная луна освещала печальные молчаливые холмики могил и памятники. Дорога к склепу Гальма была вытоптана, искать ее не пришлось. Мне не было жутко, только ненависть и печаль наполняли мою душу. Я ненавидел смерть и хотел доказать ей, что я ее не боюсь и презираю. Я был безумен.

Через ограду нетрудно было перелезть, но она оказалась открыта. Я не спеша вошел в темноту каменного мешка, последнего убежища человеческих тел. Темнота была полной, лампа, которую я принес с собой, долго не зажигалась от холода и влаги, а когда наконец вспыхнула, я чуть было не пожалел об этом. Передо мной были столы, убранные покрывалами, на столах вместо яств лежали покрытые истлевшими тканями скелеты. Лампа дрожала в моей руке, и тени вокруг зловеще покачивались вместе с ней.

Гринциния тоже лежала под покрывалом, я осторожно откинул его и склонился над ней.

Лицо ее было белое-белое, губы подкрашены розовым, волосы убраны под вышитую жемчугом шапочку, глаза закрыты навсегда. Когда я беседовал с ней, я стеснялся смотреть на нее, и больше смотрел в пол, чем на ее лицо. Теперь я мог разглядеть его внимательно и запомнить на всю оставшуюся жизнь. «Ты не успела, мама! Как жаль, что ты не успела даже сказать мне, чего ты опасаешься!»

Странная игра светотени заставила меня поднять голову. Испытав внезапный приступ леденящего ужаса, я выпрямился.

На меня смотрели глаза, полные невыразимой пустоты. Да, сначала я увидел только глаза, а потом уже всю женщину, стоящую в изголовье. Я потерял дар речи, а может, и чувство времени.

Никогда не думал, что красота может быть столь отвратительна. Не помню, какое на ней было платье, и было ли вообще, ничего не помню, кроме ее удлиненного лица с впалыми щеками, с большим выразительным ртом, с глазами огромными и жуткими, почти лишенными какого-либо цвета.

Я понял, что ненавижу ее, раньше, чем пришел в себя.

— Кто вы? — сам собой пролепетал мой язык.

Женщина молчала долго, потом ответила низким голосом, почти не открывая рта.

— Твоя ненависть ко мне так сильна, что я пришла.

— За мной? — спросил я, покрываясь липким потом.

— Нет, — сказала она бесстрастно, — все боятся меня, и только ты ненавидишь. Твоя ненависть мешает мне.

— Я тебя еще и презираю, — сказал я, приходя в себя, — ты стервятница, ты предательница, ты воровка! Ты берешь то, что тебе не положено!

— Не тебе судить, что мне положено, Кристиан.

— Возможно. Но мне тебя ненавидеть.

— Если ты уцелел в Араклее, это не значит, что ты бессмертен. Твоя ненависть бессмысленна. Я всё равно приду за тобой.

Я поискал глазами что-нибудь тяжелое, чтобы запустить в это бесстрастное привидение с жуткими глазами. Кроме костей на соседнем столе, ничего подходящего не оказалось.

Я швырнул в нее плечевой костью, она прошла насквозь и ударилась об стенку.

— Чем больше ты будешь мне мешать, тем быстрее я за тобой приду, — заявила эта бестия и начала таять прямо на глазах.

Через минуту мне уже казалось, что у меня просто бред. Я был один, графиня лежала с откинутым покрывалом и прекрасно-бледным ликом, плечевая кость валялась у стены. Я подобрал ее и положил на место, извиняясь в душе перед неизвестными останками. Потом снова наклонился над Гринцинией и всем назло поцеловал ее.

Губы у нее были совершенно холодные и неподвижные. Я не мог согреть их своим теплом, мне самому было зябко. Не знаю, зачем мне это было нужно. Наверно, я надеялся как мальчишка, что она оживет после моего поцелуя подобно спящей красавице.

— Ты ее любовник?

На этот раз голос был мужской и вполне реальный. Это мог быть только сторож, поэтому я не испугался как в прошлый раз.

— Не склеп, а проходной двор, — подумал я оборачиваясь.

Человек, который окликнул меня, на сторожа походил мало, он был не молод, но по-воински подтянут, распахнутый лисий полушубок открывал взору позолоченный камзол и сверкающую каменьями пряжку на поясе. Лицо его с резкими мужественными морщинами, было чисто выбрито, в чертах сквозило что-то ястребиное и надменное.

— Я спрашиваю: ты ее любовник? — повторил он строго.

До меня уже дошло, что положение мое наиглупейшее. И невероятнее всего выглядит чистая правда.

— Нет, — сказал я, — могу поклясться.

— Кто же ты ей?

— Никто.

— Тогда, что ты здесь делаешь?

— Лечусь от страха, — соврал я первое, что пришло мне в голову.

— Вот как?

— Боюсь покойников. Мне сказали, что это верное средство.

Надменный незнакомец усмехнулся, и мне показалось, что он мне ни капли не поверил. Впрочем, тон его немного смягчился.