Шрифт:
Чудный сбой
Владимир Гандельсман родился в 1948 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский электротехнический институт. Автор десяти поэтических сборников и записных книжек “Чередования” (СПб., 2000). Переводчик англо-американской поэзии. С 1991 года живет в Нью-Йорке и Санкт-Петербурге.
Бинокль
Меня бинокль привлёк,
и я купил бинокль.
Далёкий мотылёк,
ты так же одинок ль?
Ты так же близорук ль,
когда, надев очки
(твой взгляд — горящий угль!),
глядишь в мои зрачки?
Простая сила линз —
и мы с тобой уже
не плоть, и желчь, и слизь,
но тихий гимн душе.
Мышь
То не зверь кричит, не птаха,
проклиная бытиё,
то орёт приманка-плаха
мышью, влипшейся в неё.
— Вороти, судьба, оглобли! —
так кричит, кто мал и сир.
— Друг, ты слышишь эти вопли,
сотрясающие мир?
— Слышу, вижу, чьё-то лихо
смотрит с плахи на зарю. —
С омерзением, но тихо
дверь в кладовку притворю.
Причастие
Небеснейшее помню дуновенье
в трамвае на Литейном, ясным днём —
я совершенно умер в то мгновенье,
но вспыхнул свет — и я очнулся в нём.
С тех пор в тоске я замираю часто
и думаю, что этот чудный сбой —
есть первый миг продлённого причастья,
когда душа прощается с тобой.
Фото
Я вынул фотографию, портрет
того, которого на свете нет.
Потом убрал. Тень лампы колыхнулась,
и мне почудилось, что в ящике стола
отображенье задохнулось.
Как странно скорбь меня подстерегла!
Ходасевич в столовой
Людей узор необязательный —
старик, две дамочки, семья...
Второстепенный, описательный
свой дар на них потрачу я.
Они снуют вблизи с подносами,
несут еду, потом едят,
дыша кухонными отбросами,
вдали работники галдят.
Как серенько, как посетительно,
рука запуталась в плаще,
беспомощно, неубедительно,
бездоказательно, вотще!
Зажмурясь, откажу творению,
распорядившись видом дня
по собственнному усмотрению...
О, пиршествуйте без меня.
Испуг
Уже развязку в этой драме
торопит похотливый стыд,
уже разряд между шарами
голов сверкает и шипит,
уже горячей лавой в лоно
летит шальная булава
и оползнями на два склона
омертвевают оба два...
Но полно! Что это такое?
Какой корёжит их недуг?
Какое зверство половое
сношение! Какой испуг!
Старик
Старик встаёт, кряхтя.
Накинувши халат,
сластёна и дитя,
он ищет мармелад.
На ощупь, в темноте,
он ищет и дрожит,
но он не помнит, где
он, собственно, лежит.
И явь настолько сон
и чёрное трюмо,
что кто здесь этот “он”,
ему неведомо.
Слово
Наивным словом приголубленным,
с доверчивым однообразием,