Чтение онлайн

Ханна. Верно до безжалостности, мистер Шеннон.

Шеннон. Но когда я попросил у вас закурить, вы, нисколько не колеблясь, протянули мне всю пачку.

Ханна. Не слишком ли вы раздуваете мелкий штришок?

Шеннон. Наоборот, дорогая, сдуваю огромную картину до мелкого штришка. (Шеннон подносит сигарету ко рту, но у него нет спичек. У Ханны они есть, и она дает ему прикурить.) Как вы научились зажигать спички на ветру?

Ханна. О, я научилась многим полезным мелочам. Жаль, что не могу чего-нибудь посущественнее.

Шеннон. Например?

Ханна. Например, помочь вам, мистер Шеннон…

Шеннон. Теперь я знаю, зачем приехал сюда!

Ханна. Встретиться с кем-то, кто умеет зажигать спички на ветру?

Шеннон (дрожащим голосом, опустив голову). Встретить кого-то, кто хотел бы мне помочь, мисс Джелкс… (Смущенно ерзает на стуле, не давая ей заметить слезы у него на глазах. Она пристально и нежно смотрит на него, как на своего дедушку.)

Ханна. Вы очень давно не встречали человека, который хотел бы вам помочь, или вы просто…

Шеннон. Я просто… что?

Ханна. Просто слишком были заняты борьбой с самим собой, чтобы замечать людей, которые хотели бы вам помочь, сколь бы малой помощь ни казалась? Я знаю, что люди часто и по множеству раз мучают друг друга, но иногда они друг друга знают и понимают, и если не окончательно ожесточились, то стараются помочь чем могут. А теперь помогите мне, пожалуйста. Присмотрите за Нонно, пока я принесу с веранды в пристройке акварели, потому что с минуты на минуту начнется гроза.

Он коротко и отрывисто кивает, после чего закрывает лицо руками. Она бормочет «спасибо», вскакивает с места и идет вдоль веранды. На полпути, когда на вершине холма разыгрывается гроза с громом и звуками надвигающегося дождя, Ханна оборачивается и смотрит на столик. Шеннон встает и подходит к Нонно.

Шеннон. Дедуля? Нонно? Давайте-ка встанем, пока нас не накрыло дождем.

Нонно. Что? Что?

Шеннон поднимает старика с кресла и ведет его вглубь веранды, пока Ханна бежит к пристройке. Мексиканцы быстро убирают со столика приборы, складывают его и прислоняют к стене. Шеннон и Нонно разворачиваются и смотрят на надвигающуюся грозу, словно храбрецы на расстрельную команду. Максин торопливо отдает приказания мексиканцам.

Максин. Pronto, pronto, muchachos! Pronto, pronto! Llevaros todas las cosas! Pronto, pronto! Recoge los platos. Apurate con el mantel! [29]

Педро. Nos estamos danto prisa. [30]

Панчо. Que el chubasco lave los platos! [31]

Немецкое семейство видит в грозе апофеоз оперы Вагнера. Оно поднимается из-за стола, когда мексиканцы подходят с него все убрать, и начинает воодушевленно петь. Гроза с белыми вспышками света похожа на налетающую на холм Коста-Верде гигантскую белую птицу. Появляется Ханна, прижимающая к груди акварели.

Шеннон. Собрали?

Ханна. Да, как раз вовремя. Вот ваш Бог, мистер Шеннон.

Шеннон (тихо). Да, я его вижу, слышу, узнаю. А если ему это неизвестно, то пусть он поразит меня насмерть своей молнией.

Он отходит от стены к краю веранды, когда на пологую крышу опускается серебристая пелена дождя, завешивающая свет и затемняющая стоящие за ним фигуры. Теперь все серебристое и нежно блестящее. Шеннон подставляет руки дождю и вертит ими, словно пытаясь охладить. Затем складывает ладони чашечками, набирает в них воду и моет лоб. Дождь усиливается. Ветер доносит с берега звуки ксилофонов из кафе. Шеннон отнимает руки от горящего лба и простирает их сквозь серебристую пелену дождя, словно пытаясь до чего-то дотянуться. Видны лишь его простертые руки. Вспышка молнии высвечивает стоящих за спиной Шеннона и прижавшихся к стене Ханну и Нонно, а также свисающий с крыши погасший шаровидный светильник. Свет софита застывает на вытянутых руках Шеннона, пока медленно опускается занавес.

ПРИМЕЧАНИЕ. При постановке сценические эффекты не должны отстранять на второй план куда более важное – людей. Они не должны быть «эффектной концовкой». Тихая фоновая музыка ксилофонов должна звучать вплоть до того момента, пока в зале не включат свет для антракта.

Антракт

На веранде несколько часов спустя. Номера третий, четвертый и пятый тускло освещены изнутри. В третьем номере мы видим Ханну, в четвертом – Нонно. Снявший рубашку Шеннон сидит за столиком на веранде и пишет письмо епископу. Остальные столики сложены и прислонены к стене, Максин вешает на место снятый перед ужином гамак. Электричества по-прежнему нет, номера освещаются керосиновыми лампами. Небо совершенно чистое, почти полная луна заливает сцену серебристым светом, кажущимся еще более ярким от капель недавнего грозового дождя. Везде мокро – на полу веранды тут и там видны серебристые лужицы. На одном конце веранды горит дымарь, отгоняющий москитов, которые особенно свирепствуют после тропического ливня, когда стихает ветер.

Шеннон лихорадочно строчит письмо, то и дело прихлопывая москитов на своей голой груди. Он весь блестит от пота, все так же дышит, как бегун в конце дистанции, что-то бормочет себе под нос, иногда вдруг шумно вздыхая и запрокидывая назад голову, безумным взглядом смотрит в ночное небо. Ханна сидит у себя в номере за москитной сеткой на стуле с прямой спинкой, держа в руках книгу, но пристально глядит на Шеннона, словно ангел-хранитель. Волосы у нее распущены. У себя в номере Нонно раскачивается вперед-назад на краю узкой кровати, повторяя строки нового стихотворения за двадцать с чем-то лет, о котором точно знает, что оно последнее.

Из кафе на берегу то и дело долетают звуки музыки.

Максин. Пишешь проповедь на следующее воскресенье, преподобный?

Шеннон. Пишу очень важное письмо, Максин. (Дает понять, чтобы его не беспокоили.)

Максин. А кому, Шеннон?

Шеннон. Декану факультета богословия в Севани. (Максин снисходительно проговаривает про себя слово «Севани».) Да, и был бы тебе очень признателен, дорогая Максин, если бы ты отправила в город Педро или Панчо, чтобы письмо ушло завтра первой утренней почтой.

Максин. Ребята уже уехали в фургончике пить в кафе холодное пиво и тискать горячих девок.

Шеннон. Фред умер – и ему повезло…

Максин. Насчет Фреда – пойми меня правильно, милый. Мне его не хватает, однако мы не только перестали вместе спать, мы и разговаривать-то толком перестали, все только бурчали. Никаких ссор, никаких цапаний, но если мы за день пару раз что-то друг другу буркнули – то, считай, длинный разговор у нас состоялся.