Осужденная

Четырнадцать мѣсяцевъ провелъ уже Рафаэль въ тѣсной камерѣ.

Его міромъ были четыре, печально-бѣлыя, какъ кости, стѣны; онъ зналъ наизусть всѣ трещины и мѣста съ облупившеюся штукатуркою на нихъ. Солнцемъ ему служило высокое окошечко, переплетенное желѣзными прутьями, которые перерѣзали пятно голубого неба. А отъ пола, длиною въ восемь шаговъ, ему едва ли принадлежала половина площади изъ-за этой звенящей и бряцающей цѣпи съ кольцомъ, которое впилось ему въ мясо на ногѣ и безъ малаго вросло въ него.

Онъ былъ приговоренъ къ смертной казни. И въ то время какъ въ Мадридѣ въ послѣдній разъ пересматривались бумаги, относящіяся къ его процессу, онъ проводилъ здѣсь цѣлые мѣсяцы, какъ заживо погребенный; онъ гнилъ, точно живой трупъ въ этомъ каменномъ гробу, и желалъ, какъ минутнаго зла, которое положило-бы конецъ другимъ, болѣе сильнымъ страданіямъ, чтобы наступилъ поскорѣе часъ, когда ему затянутъ шею, и все кончится сразу.

Что мучило его больше всего – это чистота. Полъ въ камерѣ ежедневно подметали и крѣпко скоблили, чтобы сырость, пропитывающая койку, пронизывала его до мозга костей. На этихъ стѣнахъ не допускалось присутствіе ни одной пылинки. Даже общество грязи было отнято у заключеннаго. Онъ былъ въ полномъ одиночествѣ. Если бы въ камеру забрались крысы, у него было-бы утѣшеніе подѣлиться съ ними скуднымъ обѣдомъ и погвворить, какъ съ хорошими товарищами; если бы онъ нашелъ въ углахъ камеры паука, то занялся бы прирученіемъ его.

Въ этомъ гробу не желали присутствія иной жизни кромѣ его собственной. Однажды – какъ хорошо помнилъ это Рафаэль! – воробей появился у рѣшетки, какъ шаловливый мальчикъ. Попрыгунъ чирикалъ, какъ бы выражая свое удивленіе при видѣ тамъ внизу этого бѣднаго, желтаго и слабаго существа, дрожащаго отъ холода въ разгарѣ лѣта, съ привязанными къ вискамъ какими-то тряпками и съ рванымъ одѣяломъ, опоясывавшимъ нижнюю часть его тѣла. Воробья испугало, очевидно, это заострившееся и блѣдное лицо цвѣта папье-маше и страниое одѣяніе краснокожаго, и онъ улетѣлъ, отряхивая крылья, точно хотѣлъ освободиться отъ запаха затхлости и гнилой шерсти, которымъ несло отъ рѣшетки.

Единственнымъ шумомъ жизни были говоръ и шаги товарищей по заключенію, гулявшихъ по двору. Эти люди видѣли по крайней мѣрѣ надъ головами вольное небо и не дышали воздухомъ черезъ рѣшетку. Ноги ихъ были свободны и имъ было съ кѣмъ поговорить. Даже здѣсь въ тюрьмѣ несчастіе подраздѣлялось на разряды. Рафаэль догадывался о вѣчномъ человѣческомъ недовольствѣ. Онъ завидовалъ тѣмъ, что гуляли во дворѣ, считая свое положеніе однимъ изъ наиболѣе жалкихъ. Заключенные завидовали тѣмъ, что находились за стѣнами тюрьмы и пользовались свободой. А тѣ, которые ходили въ это время по улицамъ, были можетъ быть недовольны своей судьбой, мечтая, Богъ знаетъ, о чемъ. А еще свобода такъ хороша! Они стоили того, чтобы попасть въ тюрьму и лишиться свободы.

Рафаэль находился на послѣдней ступени несчастья. Онъ попытался разъ бѣжать, сдѣлавъ въ порывѣ отчаянія отверстіе въ полу, и за нимъ былъ установленъ теперь непрерывный и подавляющій надзоръ. Когда онъ начиналъ пѣть, ему приказывали молчать. Онъ устроилъ себѣ развлеченіе, распѣвая заунывнымъ тономъ молитвы, которымъ научила его мать, и изъ которыхъ онъ помнилъ только отрывки. Но его заставили молчать, можетъ быть изъ опасенія, что онъ хочетъ прикинться сумасшедшимъ. Онъ долженъ былъ все молчать. Его хотѣли сохранить въ цѣлости, со здоровымъ тѣломъ и душою, чтобы палачу не пришлось имѣть дѣла съ испорченнымъ мясомъ.

Быть сумасшедшимъ! Да ему вовсе не хотѣлось сходить съ ума. Но тюремное заключеніе, неподвижность и плохое и скудное питаніе губили его. Онъ началъ страдать галлюцинаціями. Иногда по ночамъ, когда его мучилъ полагающійся по правиламъ тюрьмы свѣтъ, къ которому онъ не могъ привыкнуть втеченіе четырнанцати мѣсяцевъ, онъ закрывалъ глаза, и его терзала странная мысль, будто во время сна его враги, тѣ, которые хотѣли убить его, и которыхъ онъ не зналъ, вывернули ему желудокъ на изнанку и причиняли ему боль острыми кольями.

Днемъ онъ постоянно думалъ о своемъ прошломъ, но мысли его такъ путались, что онъ воображалъ, будто перебираетъ въ памяти исторію другого человѣка.

Онъ вспоминалъ о своемъ возвращеніи на родину послѣ перваго знакомства съ тюрьмою за нанесеніе нѣсколькихъ ранъ. Слава о немъ облетѣла весь уѣздъ, и въ трактирѣ на площади собралась толпа, встрѣтившая его криками восторга. Лучшая дѣвушка въ родномъ городкѣ согласилась стать его женою, болѣе изъ страха и уваженія, чѣмъ по любви. Гласные городской думы льстили ему, дали ему мѣсто стражника и охотно поддерживали въ немъ природную грубость съ тѣмъ, чтобы онъ пустилъ ее въ ходъ во время выборовъ. Рафаэль безпрепятственно царилъ во всемъ уѣздѣ и держалъ тѣхъ другихъ изъ падшаго лагеря въ кулакѣ. Но въ концѣ концовъ это надоѣло имъ; они привлекли на свою сторону одного смѣльчака, тоже только-что выпущеннаго изъ тюрьмы и выставили его противъ Рафаэля.

Боже мой! Его профессіональная честь была въ опасности. Онъ долженъ былъ непремѣнно проучить этого негодяя, отнимавшаго у него хлѣбъ. И какъ неизбѣжное слѣдствіе, Рафаэль подкараулилъ его въ засадѣ, направилъ на него мѣткій выстрѣлъ и прикончилъ его ножемъ, чтобы тотъ пересталъ кричать и биться.

Въ сущности… что тутъ особеннаго? А въ результатѣ явилась тюрьма, гдѣ онъ встрѣтилъ старыхъ товарищей по заключенію, судебный процессъ, во время котораго всѣ, боявшіеся его прежде, мстили ему за пережитый страхъ, показывая противъ него, затѣмъ ужасный приговоръ и четырнадцать проклятыхъ мѣсяцевъ, проведенныхъ въ ожиданіи того, чтобы изъ Мадрида явилась смерть.

Рафаэль не былъ трусомъ. Онъ думалъ о Хуанѣ Портела, о славномъ Францискѣ Эстебанѣ, обо всѣхъ этихъ отважныхъ паладинахъ, подвиги которыхъ воспѣвались въ балладахъ. Онъ всегда слушалъ эти баллады съ восторгомъ, чувствуя въ себѣ достаточно твердости для того, чтобы встрѣтить послѣднюю минуту.

Но иногда ночью онъ вскакивалъ съ койки, точно подъ вліяніемъ какой-то тайной пружины, и цѣпь его гремѣла печальнымъ звономъ. Онъ кричалъ, какъ ребенокъ, и раскаивался въ то же время въ своей слабости, тщетно стараясь подавить стоны. Тотъ, кричавшій внутри него, былъ другимъ человѣкомъ; онъ не зналъ его до сихъ поръ, и тотъ трусилъ и хныкалъ, не успокаиваясь, пока не выпьетъ полдюжины чашекъ жгучаго напитка изъ винныхъ ягодъ, который носитъ въ тюрьмѣ названіе кофе.

Отъ прежняго Рафаэля, призывавшаго смерть, какъ конецъ страданій, осталась одна оболочка. Новый Рафаэль, образовавшійся въ этой гробницѣ, съ ужасомъ думалъ о томъ, что со дня заключенія прошло уже четырнадцать мѣсяцевъ, и конецъ долженъ быть неизмѣнно близокъ. Онъ охотно согласился-бы провести еще четырнадцать мѣсяцевъ въ этихѣ тяжелыхъ условіяхъ.

Онъ сталъ подозрительнымъ, догадываясь о томъ, что роковой моментъ приближается. Онъ видѣлъ это по всему, по любопытнымъ лицамъ, заглядывавшимъ въ дверное оконце, по тюремному священнику, который сталъ приходить теперь каждый вечеръ, какъ будто эта душная камера была лучшимъ мѣстомъ для того, чтобы поболтать съ человѣкомъ и выкурить папироску. Видно, плохо дѣло!