Риэго
Шрифт:
— Нет, нет, не требует! — несется со всех сторон.
Тут один из раболепных бросает:
— Если не обсуждать такого вопроса, то я не понимаю, зачем нам вообще что-либо обсуждать!
Это холодное замечание настраивает кортесы на деловой лад. Начинаются длительные прения.
В течение многих дней раболепные выступали с яростной защитой помещичьего землевладения и сеньоральных прав, Доводы крепостников не отличались большой убедительностью. «Помещичьи права и владения, — утверждали они, — одно из полезнейших установлений в государстве. Они служат опорой общественному порядку. Упразднение их приведет к анархии в «государстве, к расколу и гибели, нации: народ выйдет из повиновения, и рушится вся политическая система, создаваемая кортесами».
Эти «страшные» предсказания никого не пугали. Они вызывали лишь язвительный смех. Чтобы подкрепить это пустословие, требовались более веские соображения. Но их у раболепных не было.
Достойную отповедь реакционерам дал тот же Геррерос. Левый либеральный депутат произнес большую страстную речь в защиту земельной реформы:
— Раболепные уверяют, что государство, лишенное сеньоральных привилегий, погибнет. Возможно ли более нелепое утверждение? В то время как испанские народные массы по собственному почину, исполненные великодушного геройства, поклялись скорее умереть, чем сдаться, когда нет жертвы, которую они не принесли бы для спасения отечества, — в это время выступают несколько лиц, которые поистине бесчестят этот народ, изумивший всю Европу своим геройством. И эти люди стараются ради своих несправедливых и беззаконных прав помешать испанскому земледельцу завоевать утраченное достоинство свободного человека!
И откуда эти права? С кем помещик заключил договор? Разве справедливость не против них? Эти договоры дают столько же прав, сколько их есть у скупщика ворованного платья перед лицом истинного владельца… Народ не просит милости, в которой вы вольны отказать ему. Не как раб к господину обращается он к вам. Он выступает с достоинством свободного человека и, как член государства, требует исполнения законов, им самим установленных в прошлые века!
И что может помешать нам удовлетворить требование справедливости? Неужели горсть людей заслуживает большего внимания, чем вся остальная нация? Неужели испанский народ должен убедиться, что следствием его геройских подвигов будет только необходимость возвратиться по изгнании врага к рабству и невежеству старого деспотизма, снова продавать свой скот для обогащения нескольких бар и по-прежнему стонать под гнетом самых недостойных привилегий? Если бы народ это предвидел, он, конечно, выбрал бы других представителей, сердцу которых были бы ближе честь и достоинство нации.
Какая награда ждет победителей, если им удастся отбросить врага за Пиренеи? — продолжал Геррерос. — Перед ними будут покинутые деревни, разрушенные дома, бесприютные, нищие семьи, поля, покрытые трупами друзей, пожертвовавших собою за свободу. Они выступят перед вами со страшным упреком. «Смотрите, — скажут они, — вот что отдали мы, чтобы сохранить за вами достоинство свободного народа. А вы что сделали для нас?»
В тот день, когда вы примете проект земельной реформы, испанский народ получит свою истинную свободу. С того дня начнется его политическое бытие. С того дня начнет царствовать закон, перед которым нет различия между грандом и угольщиком!
Два долгих месяца кортесы обсуждали земельный вопрос. За это время в либеральном лагере начался разброд. Образовались два течения. Либералы, представлявшие широкие мелкобуржуазные круги и, в частности, демократическую интеллигенцию, требовали не только отмены сеньоральных прав, но и отчуждения в пользу крестьянства помещичьих земель. Против них выступило правое крыло либералов, выражавшее интересы крупных торговцев и фабрикантов. Правые либералы не хотели ликвидации помещичьего землевладения и ратовали лишь за отмену устаревших феодальных привилегий.
Их программу изложил депутат Анер. Он начал «анализировать проблему». С одной стороны, стал рассматривать все помещичьи права и привилегии феодального происхождения: сеньоральные суды, монополии и другие; с другой — собственность на землю и связанные с нею доходы. По мнению этого крючкотвора, кортесы обязаны были немедленно отменить феодальные привилегии. Однако вопросы, связанные с владением землей, как утверждал депутат, не могут быть объектом вмешательства государственной власти. Они якобы относятся к области частного права. Их следует изучать на основе старинных соглашений землевладельцев с королями. «Но во всяком случае, — закончил Анер, — отчуждение помещичьих земель возможно только при условии соответствующего вознаграждения».
На эту точку зрения стало большинство депутатов. За нее голосовали правые либералы. Ее приняла, как наименьшее зло, и большая часть раболепных.
Так родился земельный закон кортесов от 6 августа 1811 года. Он освобождал крестьян от тягостных феодальных повинностей, но не давал им земли.
Поместные дворяне и церковники стали отныне заклятыми врагами либерализма и всех его государственных мероприятий. Но и среди крестьянства либералы не приобрели популярности. Крестьянская масса, разочарованная в своих надеждах, охладела к кортесам.
Замечательным делом учредительных кортесов была Кадисская конституция 1812 года — первая испанская конституция, ставшая в последующую эпоху Реставрации боевым знаменем многих освободительных движений в Европе.
Создавая свою конституцию, депутаты кортесов широко использовали идеи, оставленные последующим поколениям революционными движениями в других странах.
Сильнейшее влияние оказала на испанских либералов декларация прав, провозглашенная за двадцать лет до того революционной Францией. Как пишет К. Маркс в статье «Революция в Испании», «конституция 1812 г. представляет воспроизведение древних «fueros», понятых, однако, в духе французской революции и приспособленных к нуждам нового общества».
Кортесы писали эту конституцию в течение долгого времени. Над текстом ее работала особая комиссия, в которой вожди либералов состязались с вождями раболепных. Желая привлечь к проекту конституции внимание лучших умов страны, кортесы издали особый закон, призывавший всю нацию к участию в его составлении.
Первые статьи Кадисской конституции — гордое утверждение суверенных прав народа: «Испанская нация свободна. Она не есть и не может быть наследием никакой фамилии и никакого лица». «Нация обладает верховной властью. Ей исключительно принадлежит право устанавливать основные законы».
Все усилия мракобесов оказались тщетными. Статьи конституции о верховенстве народа были приняты подавляющим большинством.
Но за этой победой прогрессивного лагеря последовало его поражение. Статья 14-я гласила: «Религия испанского народа есть и всегда будет католическая, апостольская и римская — единственная истинная религия. Нация охраняет ее мудрыми и правыми законами и воспрещает исповедание какой-либо иной». От этой статьи веет духом религиозной нетерпимости. Она — полновесный ответный удар церкви за дерзновенное установление политического суверенитета народа.