Чтение онлайн

Корбетт обвел взглядом шумную таверну. Напившийся мошенник предлагал флакон со слезами святой Марии. Вглядевшись повнимательнее в некоторых посетителей, чиновник понял, что пора уходить. У него было неприятное ощущение, будто за ним следят, и это мог быть любой, кто встречался с ним взглядом и отводил взгляд. Неожиданно Корбетту стало так страшно, что волосы зашевелились у него на затылке, но он усилием воли подавил желание вскочить и убежать из таверны. От крепкого эля навалился сон, однако Корбетт не поддавался, понимая, что предстоит еще возвращаться к переправе. Тут к нему подошла шлюха в светлом парике и красном свободном платье, и наклонилась над столом. Молодая девушка со свежим личиком и глазами тысячелетней старухи что-то лепетала, обещая несусветные радости за выпивку и пару монет. Корбетт пришел в ужас. Он встал, отодвинул ее и, не обращая внимания на потоки ругани, бросился сквозь толпу к двери. Вот так, верно, и Сейвела поймали в ловушку? Ударили по голове, оттащили подальше. Корбетт открыл дверь и, выйдя в холодную тихую ночь, едва не закричал, так как к нему приближалось черноволосое чудовище. Отступив к двери, он смотрел на зловещее существо в маске дьявола.

Едва Корбетт нащупал кинжал, как страшная маска исчезла, открыв мальчишеское улыбающееся лицо. У Корбетта подогнулись колени, однако ему хватило сил со вздохом облегчения сделать шаг в сторону и уступить дорогу в таверну Дьяволу из пантомимы, которую он видел пару часов назад.

Придя в себя и поправив плащ, он вытащил кинжал и прижал его к груди, после чего отправился в путь по кривым улочкам, стараясь обходить кучи мусора и потоки вонючих испражнений. То одна, то другая тень выступала из темноты, но, завидев кинжал, исчезала. Набрав полную грудь воздуха, Корбетт свернул на улицу, которая, как ему было известно, вела к реке, — и вдруг остановился. Он был уверен, что слышал шаги за спиной, словно кто-то старался, не поднимая шума, ступать по булыжникам. Оглянувшись, он никого не увидел и пошел дальше. Река была уже близко.

До факелов, до болтливых лодочников было рукой подать. Однако шум позади возобновился. Он напоминал топот детских ножек, но внушал ужас. Тогда Корбетт подобрался, вложил кинжал в ножны и бросился бежать так, что ветер хлестал его по щекам и плащ развевался за спиной. На берегу он едва не упал в одну из лодок, и удивленный лодочник прыгнул следом, уже на ходу получив распоряжения от пассажира, не сводившего глаз с берега. Тем не менее Корбетту ничего не удалось разглядеть в опасной тьме Саутварка, скрывшегося за пеленой тумана, когда лодка еще не успела достичь середины холодной черной реки.

В темноте Корбетт свернул на Темза-стрит, которая в речном тумане утратила знакомый облик. После беседы с Барнеллом и поездки в Саутварк чиновник до того устал, что не заметил, как перед ним возникло несколько фигур. Они появились словно ниоткуда, в плащах с капюшонами, и то приближались, то отступали, словно танцоры в замысловатом танце. Сам не зная как, Корбетт сразу угадал, что это не случайные встречные, не головорезы с помойки, а настоящие убийцы. Их было двое, молчаливых и почти неразличимых в уличной тьме, вооруженных длинными мечами и короткими острыми кинжалами. Но Корбетт успел намотать плащ на руку и выхватить из ножен длинный валлийский кинжал. Ему припомнился совет одного старого солдата, который рассказывал о страшной «пляске» уличных убийц, и, действуя скорее инстинктивно, чем с холодным расчетом, он сделал выпад и ударил кинжалом прямо в грудь того незнакомца, что оказался ближе.

Покачавшись несколько мгновений, тот со стоном рухнул на колени, а потом растянулся на земле во весь рост. Второй как будто не сразу понял, что произошло, а когда понял и приготовился драться, Корбетт уже держал в руках меч убитого. Однако его противнику не хватило храбрости. Когда наверху открылось окно и хриплый голос поинтересовался, что происходит, он отступил и скрылся в тумане. Окно с гневным стуком захлопнулось.

Подождав немного, Корбетт ногой перевернул труп. Рана в груди выглядела устрашающе, тем более что нападавший упал на грудь. Корбетт вытер кинжал об одежду мертвеца и откинул капюшон. Глаза у убитого были открыты, лицо в оспинах, коротко стриженные волосы. Никогда прежде Корбетту не приходилось его видеть, однако он не сомневался, что этот человек был воином до того, как стал убийцей. Его мутило, и, вложив кинжал в ножны, он устало зашагал прочь, оставив труп мусорщикам.

Громко барабаня в дверь, Корбетт разбудил свою сердитую хозяйку и, к ее удивлению, затребовал кувшин вина и кубок, которые она тотчас принесла. Чиновник пробурчал «спасибо» и стал подниматься по лестнице. У себя в комнате он сразу же уселся на кровать и наполнил кубок вином, однако выпил, только когда удостоверился, что его больше не трясет. Корбетт отлично сознавал, какой избежал опасности, он понимал, что нападение было спланировано заранее, но не представлял, кому это могло понадобиться. Так он и сидел, подпирая кулаком подбородок, а мысли кружились у него в голове, словно глупые псы, гоняющиеся за своими хвостами. Нет. Барнелл в нем ошибся.

Корбетт чувствовал себя чужаком, угодившим в гущу скрытой от глаз жизни города, мрачной и опасной. Это тебе не палата лорд-канцлера — с побеленными стенами, чистая, пахнущая воском, чернилами и пергаментом, где все на своих местах, все известно и предопределено заранее. Этот мир он знал и был в нем как дома. А теперь он боялся доверять даже Элис. Его неодолимо тянуло к ней, но и в этом крылось что-то непростое, что-то страшное, хотя и непонятно, что именно. Ему был необходим человек, которому он мог довериться, который не ударит его в спину — но знал бы городское подполье, был бы в нем своим.

Наутро отдохнувший Корбетт вновь задумался об этом, но только ближе к сумеркам к нему пришло решение. Он отправился в Вестминстер и потребовал срочной аудиенции у Барнелла. Канцлер собирался в дорогу, ему надлежало отбыть к королю в его дворец в Вудстоке, что рядом с Оксфордом. Уже были готовы кони и повозки, однако канцлер задержался, чтобы выслушать Корбетта — к его великому изумлению. Чиновника позвали в уже известную ему комнату, необходимое письмо было написано и запечатано собственной печатью канцлера, чтобы придать ему вес и заранее отмести всякие вопросы. Поклонившись и поблагодарив, Корбетт выбрал на конюшне лошадь и поскакал по Флит-стрит в направлении тюрьмы Ньюгейт.

Тюрьма представляла собой несколько зданий и небольших башен, располагавшихся вдоль старой стены, окруженной вонючей городской клоакой. Все здесь подчинялось надзирателям и судейским, которые зачастую были не лучше, может быть, даже хуже заключенных в ней преступников. Разумеется, город постоянно давал деньги и делал пожертвования, чтобы сносно содержать тюрьму, но до самих узников эти деньги не доходили. И дело не в том, что людей держали там слишком долго, испытывая терпение горожан. Суд был скорым, и поговорка: «Судим в среду, вешаем в четверг» — соответствовала обычной практике. Заключенные делились на три разряда — должников, чужаков и злодеев. Последним приходились хуже всего, их держали по двое или по трое в крохотных камерах, бывало, что и глубоко под землей. Каждую неделю эти подземелья освобождались, и заключенных отвозили на телегах к месту казни.

Когда появился Корбетт, надсмотрщики как раз рассаживали осужденных по телегам. Телеги стояли наполовину заполненные, и потным тюремщикам в черном не терпелось покончить с их отправкой. Молодые и старые узники были похожи на очумелых быков, которых везут на бойню: равнодушные, чумазые, запуганные, они хотели лишь одного — чтобы как можно скорее кончился этот ужас. Корбетт не стал медлить, достал полученный от Барнелла документ и остановил приготовления к отъезду — единственный живой человек среди мертвецов. Он вглядывался в лица, злые, равнодушные, добрые, невинные и, главное, молодые. Его затопила волна сочувствия к этим людям, и он, использовав свое влияние, многих вернул в их узилища под тем предлогом, что якобы лорд-канцлер намерен лично заняться их судьбой. А сам продолжал искать, пока не наткнулся на юношу лет шестнадцати — семнадцати, черноволосого, лохматого, грязного, но с вызывающе насмешливым взглядом чистых голубых глаз.