Сентябрь
Шрифт:
— Ах… — вырвалось у Слизовского.
— Что ах?
— Ведь Кноте первый…
— Кноте! Вы сравниваете меня со шпионом! Ну, это уже…
— Генерал Кноте умер… — безразличным тоном сказал Слизовский.
Ромбич вскочил, вытаращил глаза, руки у него тряслись.
— Сегодня ночью, во время налета… — спокойно добавил Слизовский.
Теперь оба молчали, один уставился в пол, другой в потолок.
Лещинский просунул голову в дверь, потом протянул руку и подал Ромбичу пачку бумажек.
— Что в городе? — вырвалось у Ромбича. — Налеты?
— Ночь прошла тихо. Была тревога, но без бомбежки…
Странно, после того как за Лещинским закрылась дверь, у Слизовского словно прибавилось самоуверенности. Он даже взглянул на Ромбича, прищурив глаз. И Ромбич не крикнул, не позвал жандармов, не схватился за пистолет. Он смотрел еще некоторое время на капитана, потом не выдержал его взгляда и опустил голову.
— Генерал Кноте умер, — повторил Слизовский. — Во время налета. Быть может, не ночью, быть может, вчера вечером, быть может, днем. Мы как раз готовим сообщение для радио. Вы правы, не следует особо привлекать внимание общества к этому факту. У нас есть более серьезные неприятности.
Ромбич не выдержал, он даже крикнул:
— Избавьте меня! Это ваше грязное дело! Не припутывайте меня к нему!
— Простите, пан полковник. Прежде всего не надо терять голову и делать глупости. Счастливый случай — то есть немецкая бомба — уберег нас от излишних хлопот. Вы сами рекомендовали установить слежку за Кноте. Да-да, пан полковник. Еще до войны. И в присутствии майора Лещинского… Впрочем, вы все прекрасно помните. Вы еще по своей привычке облаяли меня, когда я предложил принять меры в присутствии третьего лица…
Ромбич бессмысленно тыкал карандашом в кучу телеграмм. Оба молчали. Слизовский потянул носом, безо всякого сочувствия поглядел на опущенную лысоватую голову полковника, потом снова заговорил:
— Если разрешите, пан полковник, я перейду к более срочным делам.
— Пожалуйста, — глухо сказал Ромбич.
— Сведения у нас неблагоприятные. Группа фон Клюге в основном закончила железнодорожные перевозки и сосредоточивается на левом фланге Кюхлера. Большая танковая группа появилась перед Ломжей — Остроленкой…
Ромбич оживился:
— Вы преувеличиваете насчет Остроленки. Что с Томашувом?
— Сведения точные, пан полковник. Наступающую группу усиливают свежими частями. Атака будет возобновлена, вероятно, это уже случилось… Цель — Варшава, теперь совершенно ясно. Однако…
— Ну, ну!
— Именно Ломжа, пан полковник!.. Послушайте, пожалуйста… Удар на Ломжу и дальше, через Буг на Седлец, при одновременном движении на Варшаву со стороны Петрокова…
Собака, кнотевская собака! Ромбич видел сухое лицо покойного, слышал, как он лязгает зубами, чувствовал еще свою тогдашнюю обиду, смотрел на Слизовского и не мог отважиться на какую-либо реплику, не решался задать вопрос.
— Пан полковник! — Слизовский снова навязчиво демонстрировал свое обычное усердие в службе и старался придать голосу более теплые нотки. — Зря вы принимаете так близко к сердцу эту историю. Вам нельзя поддаваться настроениям, нельзя распускать себя. В конце концов Кноте был прохвост и, пожалуй, даже шпион. До войны его теория была пагубной, но, используя ее в соответствующий момент, вы поступили совершенно правильно, пан полковник. Это мы, как бараны, поверили неточным, быть может, умышленно подтасованным донесениям…
Лечение лестью оказалось настолько успешным, что Ромбич снова обрел способность выражать нетерпение и гнев.
— Конкретнее, в чем дело?
— Надо бежать как можно скорее! И не только армия…
— Я знаю, правительство…
— Правительство! — Слизовский пожал плечами. — Правительство уже несколько дней сидит на чемоданах. Первые группы уехали еще позавчера. Нечто более важное…
— Ну!
— Варшава! Предположим, она будет обороняться, хотя стратегически это абсурд. Но Варшава ведь не только коммуникационный узел, ключ обороны Вислы, резиденция правительства и тому подобное и тому подобное. Варшава — это также огромный людской массив, в Польше самый большой…
— Ну и что с того?
— Пан полковник! Вопрос теперь в том, способны ли мы воссоздать резервы. В любой день может начаться распутица, темп действий тогда замедлится. Варшава — это приблизительно сто — сто пятьдесят тысяч мужчин призывного возраста, еще не взятых в армию. Равноценно десяти дивизиям!
— Ну и что же, их формируют в Цитадели…
Слизовский махнул рукой.
— В таком темпе! Если надломится оборона на Нареве… танки… в течение двух дней Варшаву отрежут с востока…
— Вы правы. — Ромбич наконец понял. — Прикажу разослать повестки…
— Так точно! — Слизовский кивал головой. — Повестки или что-либо другое. Надо приготовиться к тому, чтобы увести из города в течение одного-двух часов всех резервистов, а попросту всех мужчин, способных носить оружие…
— Легко сказать!
— Я понимаю, что сделать это нелегко, но надо. Впрочем, у меня есть идея. Может быть, с помощью радио?
Ромбич задумался:
— Может быть.
— По радио, — загорелся Слизовский, он снова становился развязным, как лихой пятнадцатилетний подросток, которому успех быстро придает храбрость. — Я придумал, используем полковника Умястовского, его все слушают…
Ромбич поморщился: ему не нравился Умястовский, он считал его шутом, внезапная его популярность плохо вязалась с авторитетом полковничьего мундира. Но Слизовский так увлекся своим планом, что его трудно было удержать. В конце концов они решили согласовать выступление Умястовского с министерством внутренних дел.
— Разумеется, — добавил Слизовский, — пан министр Бурда тоже найдет, что сказать по такому поводу…
Ромбич пропустил мимо ушей это провокационное замечание. Слизовский на прощание перечислил, какие части противника выявлены между Элком и Наревом, поглядел на Ромбича, словно прося его не забывать о Нареве, и ушел.