Чтение онлайн

Однако молодой человек растерялся от веселости своих гостей. Они очень быстро исчерпали классические шутки о сестре Сен-Гилэр и микробах, Симон же сохранял серьезный вид, убийственный для беседы. Тогда они принялись говорить все разом, смешивая все возможные темы: доктора Марша, болезнь, горы, плохую погоду, статистику; от этого вернулись к доктору Марша, грозному человеку, возглавлявшему Обрыв Арменаз, которого, казалось, побаивались самые большие критиканы и относились к нему уважительно; наконец, один весельчак заговорил о женщинах; на что другой высказался об опасности жить между мужчин; это побудило третьего повести речь о добродетелях совместной жизни.

— Одинокая жизнь, — говорил он, — плоха. Жизнь совместная — отвратительна. Лучший вариант — умеренное сообщество. Вот почему люди, в первые годы XX века, основали санатории. В этих учреждениях человек обслуживается сообществом, не являясь его рабом. Вы живете в компании со многими, а думаете в одиночку.

Несмотря на очарование, которое Симон находил присущим Жерому Шейлюсу, он не без некоторого скептицизма слушал, как тот излагает удивительный рецепт существования, в некотором отношении создававший тот синтез противоположностей, которого люди наивно ищут всю жизнь: одиночество и общество, брак и безбрачие, город и загород и множество других…

— Что касается брака, тут не так все просто, — вмешался Сен-Жельес, огромный парень с радостной физиономией, выделявшийся броской расцветкой своего пуловера. — Не то чтобы красавиц тут не хватало, но, по правде говоря, они тут как в загоне.

— Чем они и ценны, — подбросил мысль еще один, сидевший в тени, чье лицо Симон различал слабо.

Но его прервал густой, тягучий голос, исходивший из причудливо некрасивого человека по имени Массюб.

— На что нам девки сдались? — бросил он высокомерно, вытянув толстые губы в едва уловимом выражении отвращения. — Мужчинам достаточно друг друга! Опыт санаториев это доказывает, — добавил он с фальшивым смехом, довольный своим ловким намеком.

Симон чувствовал себя не в своей тарелке. В отличие от мест, которые он обычно посещал, здесь не касались тем, имевших отношение к источникам Геродота или заменам анапеста. Он впервые в жизни с удивлением отметил, как мало полученное им образование подготовило его к участию в беседах такого рода. Он считал людские заботы ничтожными.

Однако тема беседы изменилась: теперь говорили о том, каким образом надлежит устанавливать шезлонг на «лечебке»: этим словом все называли небольшое пространство под открытым небом, находившееся перед каждой комнатой, закрытое с боков деревянными перегородками, где большинство больных лежало днем. Итак, кто-то советовал устанавливать шезлонг в зависимости от «вида», лицом к горе, о которой он говорил с большим уважением, называя ее Большим Массивом. Однако другой предпочитал противоположное направление, то есть лицом к гряде, выступавшей из-за фасада на западе. Тут первый уперся в своем мнении. Массюб, всегда готовый противоречить, стал ему доказывать, что он не прав, и принялся поносить Большой Массив. Насмотрелся он на этот Большой Массив! Он сыт по горло ледниками, досыта нагляделся на пики и хребты! Об этот Большой Массив и на прогулках глаза намозолишь; зачем еще дома на него смотреть? Только потому, что большой, что места много занимает?

Симон пытался понять, о какой горе идет речь. Конечно, он знал о ней понаслышке, встречая ее название в книгах, так, как он знал римских императоров или знаменитых дирижеров; но погожих дней со времени его приезда было немного, гор чаще всего не было видно, да и, по правде говоря, он довольно мало интересовался пейзажем.

— Да где он, ваш Большой Массив? — спросил наконец Симон, обращаясь к группке, спорившей перед ним.

— По вопросам географии, красноречия и занятий искусством для души обращаться к Сен-Жельесу, — сказал Массюб.

— По вопросам об обивочной ткани, грелках и зонтиках зайдите к Массюбу, — парировала тем же тоном заинтересованная сторона, разглагольствовавшая посреди комнаты и наряженная в великолепный вишневый пуловер с помпонами.

Массюб забавным, полным достоинства жестом запахнул полы потертого халата, явно выкроенного из отслужившей свой век занавески, сочетавшего все оттенки синего цвета и с распускающимися цветами на плечах, груди и животе. Симон поднял на него глаза и был неприятно поражен асимметричностью его черт, а также маленькими рыжими коротковолосыми усиками.

— Так что, — спросил он, — скажут мне, где этот Большой Массив?

— Там, — сказал Шейлюс, показывая на туман.

— Самая крупная местная звезда. Одна из тех слишком известных знаменитостей, что не владеют искусством дать о себе забыть, — вставил Массюб.

— Она, однако, делает все, что может, — сказал чей-то голос. — По крайней мере, сейчас.

Симон посмотрел в сторону, откуда шел этот тусклый голос, и увидел парня с костистым лицом, темными глазами, вид которого его почти напугал. Тем временем Шейлюс фамильярно уселся на пол возле кровати, а Массюб — верхом на стул. Остальные стояли вокруг Сен-Жельеса, продолжавшего болтать.

— Вы знаете «Катехизис Обрыва Арменаз»? — спрашивал цветущий Сен-Жельес.

То была последняя находка этого счастливого парня: небольшой бланк с вопросами и ответами. Это изобретение задумывалось для смеха. Например, надо узнать, сколько категорий больных есть в Обрыве Арменаз. По Сен-Жельесу, их было две: горизонтальные и наклонные — эти лежали только половину времени. Аудитория собралась невзыскательная, да и Сен-Жельес был подходящим оратором: он пожал свои скромные лавры. Но Лагарриг из Марселя потребовал слова.

— Извини! — воскликнул он посреди хохота. — Ты забываешь о третьей категории больных — это тайные здоровяки, те, что выздоровели без ведома врачей и, продолжая оставаться здесь, вопреки всякой справедливости, тратят время на прогулки и речи. К этой третьей категории относится только один человек: Сен-Жельес, перпендикулярный!..

Этот выпад был встречен шумными аплодисментами, и Симон еще раз подумал, что после средней школы и казармы санаторий был последним прибежищем детства…

— Ну что ж, а я знаю еще одного перпендикулярного, — добавил Массюб. — Это Пондорж!

— Тсс! — сказал кто-то. — Вдруг он услышит!

— Как услышит? Его здесь нет.

— Он живет в соседней комнате.

Симон был еще более сбит с толку. Эти ребята казались ему из другого человеческого рода, нежели он, и он сомневался, что когда-нибудь сможет разделить их жизнь и их удовольствия. Он спрашивал себя, рассеянно их слушая, как долго они были здесь, как «это» с ними случилось… Он заговорил с Шейлюсом, задал ему вопросы. Но Шейлюс, похоже, счел их неуместными. Он не понимал этого любопытства. Он плохо помнил. Он вроде бы уже и не знал, почему он здесь: ему, казалось, было трудно представить иную жизнь.