Шрифт:
Супруга советника городской думы Курки одолевала мужа своей затеей. Ей хотелось учредить «Тарелку супа» — бесплатную столовую для неимущих школьников. Лавры патронессы этого заведения не давали ей покоя.
Советник лежа с сигарой на диване, слушал жену в пол-уха. Поистине осточертела эта однообразная болтовня.
— Представляешь себе! — сама я в белом переднике, и все кругом идет, как по писаному. День — горох, другой день — картофельный суп, а на третий — с крупами. И потом снова — картошка, горох, крупа. Все будет честь-честью. Остановка только за тобой. Во-первых, устрой через думу хоть какое-нибудь помещение…
«С богом, — подумал советник, поворачиваясь на другой бок, — болтай себе вдоволь». И смежил было очи, но не тут-то было. Она присела к нему на диван и опять забубнила.
— Изволь мне, пожалуйста, помочь. Уговори своих коллег. И обязательно добейся субсидии, на одни пожертвования нам не выкрутиться. Не выкладывать же, в самом деле, из своего кармана на эту шантрапу. Горох сейчас дорог. А если сварить вкусную картофельную похлебку…
— Никаких вкусных похлебок, — устало возразил советник Курка. — Зачем ей быть вкусной? Была бы горячая — и ладно.
— Нет, в первый день этого нельзя. Будут знакомые дамы и разные важные персоны. Все захотят попробовать похлебку. А старый генерал обязательно приедет со своей ложкой, так уж всегда бывает. Я одену белоснежный передник с кружевной каймой и черное платье. И обязательно сфотографируюсь на фоне кухни. Мы пошлем этот снимок в журнал. Представляешь себе, как все знакомые будут завидовать…
Курка встал, оделся и бежал, куда глаза глядят. Он не мог больше выносить этой музыки. Изо дня в день, как раз после обеда, когда так приятно вздремнуть, жена регулярно зудила его. Советник был бы рад отвязаться от нее и все устроить, но в городской думе на него напустились, как только он заикнулся о «Тарелке Супа». Ему было указано, что дума не имеет права тратить деньги на какую-то похлебку, когда городской бюджет и так обременен постройкой собора. Бедные дети могут обойтись без супов. Курка заговорил было о гуманности, но городской советник, мясной торговец Елка, встал и сказал ему с нахальной усмешкой:
— Помалкивай, Карлуша, мы, слава богу, знаем тебя…
Действительно, всем было отлично известно, что гуманность у Курки на последнем, а карман на первом месте.
Недавно он выселил безработного квартиранта и потом хвастался приятелям в кофейной:
— Вы бы видели, какая была потеха, когда все барахло полетело на улицу. Я гляжу из окна, а его жена мне грозится: «Погоди, тебя бог накажет». Только закрыла рот, к-а-ак грянет дождь. И давай хлестать по их перинам. Завертелись так, что не могли папу-маму выговорить… Эту публику нужно держать в руках.
Словом, было весьма сомнительно, чтобы советник неожиданно проникся гуманностью.
Однако жена его совсем заездила, и он решил покончить с этим делом. Выступил опять на городском совете и когда увидел неизменные улыбки и иронические реплики: «А ведь он добряк!» — разозлился и закричал:
— Ну, так устрою «Тарелку Супа» сам!
И взялся за дело. Первым долгом они с женой выпустили воззвание о сборе пожертвований на благородное дело кормления бедных детишек. «Тарелка Супа» будет помещаться у них.
Доброхотных даяний набралось порядочно, ибо имена жертвователей должны были быть опубликованы в местном журнале, и никто не хотел остаться позади других.
Главной заминкой теперь был вопрос о помещении.
Пришлось пожертвовать для этой цели большой прачечной. Курка велел ее выбелить и поставить столы. В котлах для белья должна была вариться похлебка.
Наступил день открытия «Тарелки Супа». Мечты госпожи советницы, наконец, осуществились. Она была в белом переднике и черном платье. В таком виде ее увековечил фотограф. Явились многочисленные приятельницы и отведали похлебку. Старый генерал был, как водится со своей ложечкой и восседал в кругу прочих важных персон. Двадцать детей, стиснувшись на скамейках за длинным прилавком, нетерпеливо ждали разрешения приняться за похлебку. Однако торжество затянулось. Советник Курка долго распространялся о гуманности. При этом он грозно косился на детей, ибо нашел грязные следы на лестнице.
Потом говорил старый генерал. Он зачерпнул своей ложкой похлебку и расчувствовался. Обратился к детям и прошамкал что-то, не имеющее никакого отношения к похлебке: о властях и о боге. Тут все выпили по бокалу дешевенького шампанского и разошлись по домам с такими постными физиономиями, будто шли с похорон.
Дети налегли на похлебку. За ними присматривала старая судомойка, ибо госпожа советница ушла наверх. Судомойка сердито ворчала:
— Смотрите у меня, паршивцы. Кто расплескает суп, получит хорошего тумака, Цыц, шантрапа. Жаль, что вас не утопили маленькими, как котят. Чтобы не росли людям в тягость.
Ее брала злость на этих хилых ребят, которые стучали ложками по деревянным мискам и жадно напихивали животы хлебом.
— А, чтоб им! Будет теперь возни с посудой…
Так продолжалось неделю. Иногда городские барышни от нечего делать забегали в «Тарелку Супа» посмотреть на малышей. Те боязливо замирали и тупо глядели в свои тарелки.
Новым достижением этого высокогуманного учреждения была розга, которую поставили в углу. Проглотив свой суп, дети молились, а потом некоторые из них плакали, так как старая судомойка потчевала их розгой. Малыши робко целовали ей руку, чем она очень гордилась.
Через пару недель по городу пошли упорные слухи, что Курки нечисты на руку. Якобы, они завели себе новые гардины за счет доброхотных даяний на «Тарелку Супа». Барышни, посещавшие «Тарелку Супа», заявили, что похлебка — одна вода.
— Это замечательно, — говорили в городе. — Вот откуда эта гуманность. Сперва гуманность, а потом гардины.
Наконец, разразилась буря. В понедельник советник вернулся домой с таким грозным видом, что сразу можно было догадаться о чем-то серьезном. Еще бы, в кофейне один нахал совершенно спокойно заявил ему в лицо:
— Выгодное занятие — кормить бедняков!
Как разъяренный медведь советник ввалился в прачечную, ухватил за ухо ближайшего школьника и выволок его на лестницу. Потом вернулся за другим. Под несмолкающий рев ошалелых детей, он извлек их всех таким способом и крикнул советнику Голобу из оппозиции, которого заметил среди собравшихся зевак:
— А теперь кормите их сами!
И побежал наверх, где ревела жена. На лестнице он столкнулся с почтальоном, и тот вручил ему иллюстрированный журнал. Советник Курка яростно развернул его и на третьей странице увидел портрет своей супруги в белом переднике и черном платье. Надпись гласила: «Известная чешская филантропка — пани Анна Куркова».