Чтение онлайн

— Лаурэль! — Синтариль жестом подзывает его к себе.

Ах, да, на самом деле он — Лаурэль Трэво. Так назвала его мать. Судя по всему, сына она не очень сильно любила, ага. Это имя чаще девкам дают. А еще он, как и всякий богатей, носит наследственное родовое имя. В отличие от Синтариль. В отличие от каждого из нас. Простой люд такой роскоши не знает.

Я довольствуюсь сочетанием двух слов.

Дио — названием пещеры, в которой родился.

Гарольд — тем тоу, где прошла почти вся его жизнь.

Поэтому так странно сидеть у костра рядом с обезображенным престолонаследником и старательно делать вид, что мы ничем не отличаемся, ага.

— Ты почти не изменилась, — сухо бросает Антахар.

Он все еще пытается прийти в себя. Трет ладонями лицо, пялится в ночное небо и что-то бормочет. Лишь иногда роняет пару бессвязных фраз, которые обычно обращены к сестре.

— Зато ты ужасно выглядишь. — Синтариль переводит на него взгляд, не переставая водить гребнем по волосам рыжей девочки. — Кстати, Ахан проспорил мне два су. Ты не сдох.

Тянусь за лепешкой и, пока никто не видит, улыбаюсь: а девчонка-то не промах. Улыбается и Самриэль, но как-то бесцветно. Смотрит на перепачканные ладони, сжимает пальцы в кулаки и вновь поджимает губы. Хочет что-то сказать, да не может.

— Он будет рад тебя видеть, — выдыхает Синтариль.

Она плетет Сатори косу. Рыжая девочка, вытянув тонкие бледные ноги, сидит, запрокинув голову, и молча наслаждается подобной заботой. Я ни разу не видела, чтобы она расчесывалась или ходила к водоему умыться. Привыкла, видать, что кто-то делает это за нее.

— Ахан-варро? — удивляется Самриэль.

— Да. Он тебя не слишком жалует. Потому что ты… — она пожимает плечами, но так и не находит нужных слов, — это ты, Лаурэль. Ты слабый бесхарактерный мальчишка, который заигрался. Ты не чтишь наши традиции, а хранитель для тебя — просто способ заработка.

Наверное, чем дальше, тем сильнее Антахару хочется провалиться. Оказаться в Пак’аш. Но, кажется, даже там сестрица сможет найти способ достать его.

— Но ты все еще подходишь на роль тоу’руна куда больше, чем я.

— Но это ты вела переговоры! — не выдерживает Самриэль. — Ты в курсе всего, что творится в тоу! Ты руководила военными операциями! Да ты впервые отправилась в бой, когда тебе было двадцать шесть Половин. Двадцать шесть, Синтариль-ва! Я смотрел на тебя и не понимал: как? Как ты это делаешь? Мне всегда хотелось стать хоть немного похожим на тебя! Но…

Она улыбается уголком губ.

— Я рада, что ты не стал.

Она оплетает кончик косы белой лентой и показывает Сатори. Та прижимает его к щеке и закрывает глаза. Она не благодарит, но все понятно и так. Рыжая девочка рада. Рыжая девочка снова плачет. И Синтариль, словно заботливая мамочка, прижимает ее к себе и вытирает слезы рукавом. Вот дерьмо! Это трогает даже меня. Да я только что чуть лепешкой не подавилась — настолько мило они смотрятся со стороны.

— Послушай! — Решаюсь встрять в разговор. Я уже могу нормально сидеть, ходить и, наверное, даже танцевать, но все равно предпочитаю опираться на Дио. Он не против — и мне этого достаточно. — И нужна тебе такая жизнь? Скажи: ты до конца своих дней хочешь чистить чужие карманы? Чести в этом нет, ага.

— А тебе? — Антахар не знает, что ответить. Поэтому тянет время.

— У нас и выбора-то нет. — Хлопаю по плечу Торре, тот скалит зубы и кивает. — Я ушла из дома. Дио и Зенки — тоже. А у Сатори его и вовсе не стало. Мы не меняли лучшую жизнь на худшую. Просто пытались выкарабкаться из навалившегося дерьма. Нам некуда податься. Что до Гарольда… он просто старый.

— На твоем месте, девочка моя, я бы молчал.

Лиат легонько бьет меня толстой книгой по голове и улыбается. А я почему-то улыбаюсь в ответ. И в наступившей тишине каждый из тех, кто собрался у костра, вдруг понимает: это приключение последнее. Ведь Гарольду необходимо было лишь доставить товар, а остальные просто удачно подвернулись под руку. Мы больше не нужны. Ни для чего.

Дио сжимает мое плечо, а Зенки отламывает еще один кусок лепешки и кладет мне на колени. Смешно даже: будто бы эти двое мысли читают. И хотят подбодрить. Только от этого становится тошно.

Ведь я — не Сатори. Я сама причесываюсь и плету себе косы, стираю одежду и добываю пропитание. И если меня оставить одну, не пропаду. К чему вся эта жалость? И почему, дери их, они пытаются утешить именно меня?

Любое путешествие заканчивается, даже самое долгое. Некоторые говорят, после этого внутри образуется пустота, которую необходимо чем-нибудь заполнить, например, новым приключением. Я же раздумываю о том, сколько буду получать, если останусь одна. Придется браться за то, что попроще. И вновь выступать в тавернах. Довольно неплохой вариант.

Гарольд наверняка вернет монету с печатью гильдии. Или вышвырнет ее в озеро. Он все-таки загадочный. Загадочные люди любят делать глупости с таинственным видом. А потом думай, чего они этим сказать хотели.

Наверное, я тоже вышвырну свою. Со временем. Если не смогу обменять ни на что. Какой в ней толк? Никогда не имела привычки таскать с собой что-то на память. Это одно из самых бесполезных занятий. Как держать в доме множество пустых бутылок или кости от съеденной птицы. Ценен момент. А не его остатки.

Впрочем, одна безделушка все еще лежит у меня в кармане, и по какой-то странной причине я до сих пор от нее не избавилась. Нащупываю ее, вытаскиваю и кладу на ладонь. До чего же страшно выглядит. Даже в тот день, когда Миру сунула ее мне в руку, я сказала: «Что это за уродство?»

— Улыбка, — ответила она и добавила: — на веревке.

Маленькая глиняная поделка похожа на почти расплетенный Клубок. Она неровная и покрашена в красный, потому что этот цвет всегда напоминал Миру меня, а еще дурацкие ягоды. По задумке сестры, я должна была носить безделушку на шее. Но так ни разу и не надела.