Шрифт:
Записки сии — труд барабанного старосты Преображенского полка Ивана Хитрого. Описаны самовидные и верно слышанные дела и поступки великого государя Петра Алексеевича, всей Великой и Малой и Белой России самодержца и милостивейшего отца отечества.
Большой капитан
Осенью 1696 года наши полки с триумфом шли по улицам Москвы. В ту пору стояло бабье лето, и у каждого русского жила в сердце воинская радость. Впервые наше оружие взяло верх над турецким. Пала крепость Азов, и отворились врата в море Азовское.
Счастье в Москве после ратного дела!
В небе солнце мягко. Воздухи нежны. А подсолнухи из-за каждой изгороди глядят молодцами. И клонятся яблоневые ветви, как добрые бабы.
Литавры звенят. Трубы играют. И барабаны бьют. Весь народ на улице, и гул до неба. Залпы гремят ружейные и пушечные — заздравная пальба!
И станет вдруг тишина — не боле блошиного скока. Слышно тогда, как гулки оземь спелые яблоки. И воробьи в пыли! И сердце звенит подобно колоколу! Глаза мои видят! Уши мои слышат!
Пленные турки — нога за ногу — плетутся. Гуси битые. Белы их одежды, а на душе, видно, черновато. Печаль ворочается. И взгляды рассеяны и смутны.
А над всем воинством, как облачко легкое, плывет перо на шляпе Большого капитана. Пешим строем идет среди матросов, а видать издали, вроде Ивана Великого. А еще повыше луч горит серебряным голубем на лезвии его протазана.
Ах, как светел был день и наряден!
Триумфальные врата
Подошли полки к Каменному мосту через Москву-реку.
Дивными вратами украшен был сей мост. Воротами-то и назвать стыдно. Только раз ступишь под ними, а память до гроба. Сколько лет минуло, а врата пред очами не меркнут!
Среди многих знамен и копий, пушек да кораблей высился над ними двуглавый орел. Грозный облик! Вот взмахнет крыльями и полетит куда-нибудь к Воробьевым горам, видимым по левую руку. Да не сошлись, верно, головы, куда направиться, — то ли к северу, то ли к югу…
Замедлили полки шаг перед вратами. И раздался вдруг трубный глас небесный:
На море турки поражены, Оставя Москве добычу, Корабли их сожжены!Задрал, помнится, голову — уж не орел ли провещился? И вижу — на вратах дородный господин с медною трубою. Залп грянул. И господин уже внизу, подле Большого капитана.
— Милости просим, — говорит, — через Триумфальные врата на мост Петровский!
— Любезный Андрей Андреич! — поклонился и Большой капитан. — Хороши твои вирши. Да ответь только, с коих пор Каменный мост зовется Петровским?
— Значение сих слов едино, — притукнул господин трубою по мостовой. — Что Петр, что камень! Но, будучи Петровским, сей мост послужит в назидание потомству…
Насупился Большой капитан:
— Сделать бы тебе окрик, господин Виниус! Думный дьяк, а думаешь, как хряк!
Эдак пошутив, повеселел Большой капитан, смягчился:
— Не моими трудами да помыслами сей мост воздвигнут — вчуже тут мое имя. Вот эти, — кивнул он на триумфальные врата, — по твоим чертежам собраны. Да та печаль, что стоять им недолго. Триумфы скоро минуют. А дела да заботы всегда с нами.
Поднял руку Большой капитан, довольный речью, и голосу добавил вширь:
— Другие врата нас ожидают! И ключи-то к ним не подобраны!
Привстал на цыпочки Андрей Виниус, зашептал прямо в маленькое царственное ухо:
— Не прогневайся, господин капитан! С Триумфальных врат, правду скажу, далеко видать — пометила птичка божья твой державный головной убор.
— И верно, — снял Большой капитан широкополую шляпу. — Велика птица. Не иначе — орел! Ну, по царской голове и птица царская.
Надвинул шляпу и ступил твердо на Каменный мост. Тяжела поступь Большого капитана. Показалось мне тогда, что и Триумфальные врата вздрогнули, и двуглавый орел встрепенулся.
Барабан — инструмент государственный
Не прошло и месяца после триумфа, как призвал государь Петр I — Большой капитан — бояр и палатных людей в село Преображенское.
Покуда не собралась Царская дума, государь меня кликнул.
О, любил Петр Алексеевич барабанную музыку! Сам в малые лета барабанил в потешном полку. Скажет, бывало: «Как гляну на Ивашку Хитрого, так себя же дитем вспомяну. Добрый был, да вот — обозлили. Эх, давай, Ивашка, — под барабан хорошо думается!»
И в тот случай прибежал я с барабаном на царский зов.
— Хороший мастер всегда при инструменте! — одобрил Петр Алексеевич. — Вот что, Ивашка, как бояре начнут спорить и супротив толочь — глуши! Иному гром не гром, а барабан страшен.
Сердце мое радости преисполнилось. Не пойму, где стучит, — в груди иль в барабане.
Тут и Дума собралась.
— Чего молодой царь надумал? — шелестели меж собой князья да бояре. — В какие еще врата полезем?
— Верно, новый поход на турка, — говорил генерал Автомон Головин. — А то, гляди, и в самый Китай двинем.
Думный дьяк Никита Зотов усмехнулся:
— Бог с тобой, Автомон Михалыч! Чай, мы не александромакедонские.
— Что государь прикажет, то исполним! — буркнул генералиссимус Ромодановский.
С ним не спорили — крутого нрава князь Ромодановский. И вида грозного, как монстра. От его голоса и мой барабан охнул.
Но разом стихло, как Петр Алексеич речь начал.
— Хватит, господа, добровать — в покое жить! Надобен России могучий флот, дабы в полную силу войти. Уже достали нам победу под Азовом легкие галеры. А больших кораблей, фрегатов, устрашатся в самом Царьграде, в чертогах султана турецкого.