Чтение онлайн

– Доброй ночи, доктор.

Доктор упреждающе поднял руку, как будто должен был сообщить что-то очень важное.

– Я не играю со своими жертвами, – сказал он весьма холодно, так, словно что-то из происшедшего задело его больше, чем он сам желал признаться. – Более того, сама концепция «жертвенности» мне неприятна и чужда.

Орах молчал, не зная, что на это ответить. Подумав, он прибегнул к заученной формуле военной учтивости, которую, правда, доселе ему использовать не приводилось:

– Военачальник поселения Рэтлскар свидетельствует почтение… доктору Делламорте и сожалеет, что им привелось встретиться не как друзьям, но как врагам…

Тут он замялся. Дальше тому, к кому он обращался, почему-то полагалось сказать: «Пускай Ваэт рассудит!» (эту часть Орах никогда не понимал: кто такой Ваэт и почему он должен что-то рассуживать?), но было бы странно ожидать от визитера продолжения, да и вообще прозвучало это смешно – какой из него враг черному человеку в черном кресле? Однако напротив пробормотали на непонятном языке, но вполне отчетливо:

– Vaet lexetlum![124 - Мирна рассудит! (эф.) Эта странная формула дошла до Ораха с самого основания Рэтлскара: она была, как ни удивительно, привезена еще из Камарга, и еще в Камарге, много сотен лет назад, ее значение было искажено относительно старого эфестского первоисточника. Давным-давно, еще до столкновения с гиптами, эфесты выработали уважительное обращение друг к другу на поле боя, которое звучало, например, так: «Haetem D'uar Haet Уrrhant radet; trizt saessum i’micanir, a rogdaer» (это говорил нападавший), то есть: «Глава Оррант приветствует главу Дуара и сожалеет, что собрались мы не как друзья, но как враги»; отвечать же на это защищавшемуся полагалось краткое и веское: «Vaet lexetlum!», то есть: «Мирна (Вода) рассудит!» (Читатель, возможно, вспомнит, что эфесты называли священную реку просто: «Вода».) Камарг перенял это приветствие, не вникая особенно в детали, и часто сокращал его только до ответной части, которую переделал в клич (хотя у эфестов, как вспомнит читатель, был куда более емкий и могущественный клич: «Эфесты, к войне!»). Так и появился на свет никогда нигде не существовавший Ваэт.] – и, усмехнувшись, одобрительно покачали головой. Никаких действий за этим, впрочем, не последовало, и Орах понял: ни статус, ни формулы ему тут не помогут, надо терпеть. Может, человек в серебряной маске был из тех краев земли, где не принято стоять перед правителями, а может быть, еще что… Как бы то ни было, Орах не хотел больше летать по Стабу и унизительно стукаться изнутри о собственные доспехи.

– Я пришел… – начал он осторожно, но был остановлен нетерпеливым взмахом руки.

– Мне известно, зачем ты пришел, – заявил Делламорте, – все мы, включая гибрид человека с угрем, присутствовали на твоей увлекательной коронации.

Орах поднял забрало – оно мешало ему смотреть на Темного доктора изо всех сил. На секунду ему захотелось снять вообще всю тяжелую сбрую, стать голым, теплым, безгрешным и неопасным младенцем.

– Тогда ты знаешь, – сказал он одновременно смело и жалобно, – о том, как сложно мне и моей семье.

– Знаю. Но что же, Равный Древу военачальник полагает, что скромный бродячий лекарь поможет разрешить его семейные сложности? – Доктор укоризненно поцокал языком и продолжал: – Вряд ли, мне нет дела ни до них, ни до семьи военачальника, ни до самого военачальника, ни до его Древа и тем более до равенства.

Так неожиданно щедро обозначив свою невмешательскую позицию, Делламорте закинул одну длинную ногу в высоком ботфорте на другую не менее длинную ногу, обутую точно так же, и устроился поудобнее. Из всего происходящего почему-то именно одинаковые ботфорты поразили военачальника больше всего: обеспеченные люди ценили в одежде асимметрию; даже в заморских землях, по слухам (и откуда только берутся эти слухи?..), в моду вошла пришедшая из Рэтлскара искусственная хромота, достигаемая разностью в высоте каблуков… Может быть, Темный доктор не относился к обеспеченным людям, потому и путешествовал, охотясь за гонорарами? Орах так незаметно, как мог, оглядел «собеседника». Но нет: хоть на том и одежда, и снаряжение – все было не такое, дело было не в деньгах – одеянием доктор, пожалуй, не уступал самому Ораху. И все-таки попытать счастья стоило.

– Я заплачу тебе, – предложил военачальник с хитрым напором. – Отдам все, что у меня есть. Камни, металлы. Плоды.

Реакции не было.

– Отдам наших мертвых и живых, – продолжал Орах неожиданно для себя.

Но Делламорте молчал, излучая скуку.

– Корону, – пробормотал Орах сквозь зубы.

Кажется, теперь доктор заинтересовался: локоть его левой руки нашел подлокотник, рука подперла голову, а правая уперлась в бедро в опасной близости от кинжала.

– Даже корону? – удивился он.

Орах подумал долю секунды, и вдруг в течение этой доли на него опустилось невесть откуда взявшееся осознание бесконечной, тектонической усталости, видимо, копившейся поколениями военачальников до него… «Как же мне надоел этот Рэтлскар, – подумал он печально как будто не свои мысли, – здесь совсем нет ни воздуха, ни простора, и все какое-то выморочное». Вслух же он воскликнул катартическое:

– Да!

– Ah.

Издав этот странно-окончательный звук, всадник погрузился в задумчивость. Через какое-то время рука, подпиравшая голову, опустилась на подлокотник, и вторая рука последовала ее примеру. Человек в маске откинулся на спинку кресла и вздохнул:

– Полагаешь, настали «последние дни», Орах? Спешишь переложить свои… организационные «сложности» на спасителя Рэтлскара, явившегося ниоткуда низачем нипочему, совершенно так, как записано в Sar? Это. Большая. Ошибка. – Глаза под маской закрылись. Всадник продолжал медленно, будто засыпая: – Спасай сам своего сына, военачальник… и свой город тоже, и свою жену, и своих глуповатых людей. А меня оставь в покое, не то причиню тебе зло.

Но Ораха было не сбить: он узнал Темного человека на вороном жеребце. В Кодексе было записано: острову надо ждать избавителя. Будет на нем одежда цвета ночи; таких тканей нигде не делали, явится он на вороном жеребце, лицо будет закрыто серебряной маской, и лучше никому не заглядывать под нее…[125 - Как часто случается, метафорическое описание современности или по крайней мере недалекого будущего благодарные потомки истолковали апокалиптически. В книге окончательного Собора – «Кодексе» – была описана всего лишь фигура законодателя, а не эсхатического разрушителя миров. Орах, таким образом, демонстрирует пример самоисполняющегося пророчества.]

– Хватит.

Это Делламорте с досадой положил конец мысленным рассуждениям Ораха. Орах вздрогнул.

– Я хотел бы пригласить тебя в свой дворец. Здесь не место такому великому преобразователю, как ты, – рискнул он.

– Преобразователю? Ах да… – Видимо, доктор перевел что-то на свой язык. – Но в твоем мире всё крайне преобразовательно: в поясе кровь, в мостовых чешуя, и гора растет сама по себе. Быть здесь «великим преобразователем» даже странно.

Но рассуждения пришельца были Ораху непонятны, как и его сарказм. Поэтому он пошел ва-банк:

– Я ведь кое-что знаю о тебе, пришелец. Или ты думаешь, что свежеиспеченный военачальник совсем простачок?

Черный доктор поднялся из кресла, прошел в опасной близости от Ораха и остановился возле щели в камне, глядя наружу.

– Кое-что означает ничто, военачальник. Кое-ничто. Что бы ты ни знал обо мне, это не поможет ни тебе, ни городу.

– Ошибаешься, пришелец. – На фоне неба военачальник разглядел Делламорте получше. Плаща с капюшоном на нем не было, и видно было, что у него темные, довольно короткие волосы, едва достающие до плеч (по неведомой моде кос он не заплетал). Эх, не врал Кодекс, не врал. – Я знаю не только то, что насвистел сквозь бумажный нос начальник Трибунала: слухи о тебе бежали быстрее твоего коня, летели на крыльях.