Второгодка

— После шипящих букв же, че, ша, ща, не ставится ни ы, ни ю, ни я, — настойчиво, точно убеждая кого-то, повторяет Лена.

За окном тихо падают крупные, пушистые снежинки, первые снежинки в этом году. Чистым белым ковром покрывают они двор. Следы лап Шарика резко чернеют на этом ковре.

Лена представила себе, как бегает маленький лохматый Шарик, смешно откидывая в сторону заднюю лапкуи сбиваясь направо, и вздохнула. Да, теперь даже нечего думать, пойти поиграть с ним: на столе целая стопка учебников, по которым нужно готовиться к завтраму; прежде, чем Лена окончить все это, зажгут огонь, и тогда уже пустят на двор. Да еще вот завтра диктант, и надо повторять правила.

— После шипящих букв же, че… — раскачиваясь на стуле и, зажмурив глаза, тянет нараспев Лена.

В прошлом году было много свободнее и легче, уроков дома не спрашивали и не заставляли учить их. Теперь же Лена чувствует себя виноватой и все старается показать, что она не лентяйка, что на нее не за что сердиться и ворчать. Только в воскресенье и можно отдохнуть. Лена очень любить воскресенье, когда бывает необыкновенно светло, празднично настроена. По утрам она обыкновенно ходит со своей старушкой няней к обедне, горячо молится, глядя на строгие темные лики икон, и в ней крепнет надежда на осуществление заветной мечты. В церкви кажется возможным и близким то время, когда никто уже не будет кричать на нее, а все станут хвалить и любить. Целый день потом Лена чувствует себя спокойной и уверенной. Но воскресенья так редки, бесконечно долго тянется неделя. Сколько еще осталось дней? Сегодня только вторник. Лена начинает по пальцам высчитывать дни. Входить няня, шаркая туфлями, и неодобрительно косится на Лену.

— Зачем раскрытую книгу бросаешь? Вот у тебя все из головы-то и вылетает, оттого плохо и учишься.

— И вовсе не бросаю. Видишь, я занимаюсь. — Лене так тяжело это постоянное напоминание.

— После шипящих же, че, ша… — начинает она снова, хватаясь за книгу и напряженно стараясь запомнить.

«Пошевелите мозгами» — мелькает в голове у Лены выражение Ольги Семеновны, которое всегда очень неприятно действует на нее, и становится жаль, что вспомнились эти слова, хочется поскорее забыть их.

— Ну, теперь я спрошу тебя, и можешь решать задачу, — говорить мать.

Лене и самой кажется, что она уже выучила.

— После шипящих букв же, ше… После шипящих… — Но больше Лена ничего не может припомнить.

Долго и звонко заливался звонок после большой перемены. Из коридоров и зала ученицы стали возвращаться в классы. Это уже была не та оживленная, крикливая толпа, которая после уроков неудержимым потоком вливалась в зал; теперь шли медленно, с неудовольствием отрываясь от игр.

Лене вначале бывало стыдно входить вместе с вновь поступившими в первый класс: казалось, что прежние соученицы смеются над нею, но это чувство скоро притупилось. Значительно труднее было привыкнуть Лене к тому, что ее зовут «второгодкой», что-то особенно унижающее, обидное слышалось ей в этом.

В первом классе собрались быстрее обычного; многих беспокоил предстоящий диктант.

Только что закрыли форточки, и было значительно холоднее, чем в зале. Дежурная ученица торопливо раздавала тетрадки.

Лена надеялась на этот диктант, вчера ей все-таки удалось выучить правила, даже шипящие буквы запомнились.

— А вдруг четверку получу! — Лена даже покраснела от удовольствия при одной робкой мысли об этом.

— Послушай, Крылова, сколько у тебя за старый диктант? — окликнула Лену Федорова.

Федорова тоже осталась на второй год, — очень много пропустила, — и поэтому держалась уверенно и смело; ее никто не дразнил. В начале учебного года классная дама сказала унылой, подавленой Лене: «Ну, что ты все киснешь, что ж из того, что осталась, постарайся быть у нас первой ученицей». Эти слова задели Федорову, которая сама рассчитывала стать первой ученицей. Она знала, что у Лены была двойка с минусом, и спросила только для того, чтобы громко и с видимым удовольствием заметить:

— Вот так первая ученица, все колы да двойки получает!

Только открыв свою тетрадку, Лена вспомнила, что у неё осталось неисписанными всего только полстранички.

— Этого не хватит. Что же теперь делать? — с тоской подумала она, беспомощно оглядываясь вокруг.

Но делать было нечего: Ольга Семеновна уже входила в класс.

— У меня тетрадка кончилась, — вдруг, быстро и решительно вставая, сказала Лена.

Учительницу раздражала эта замкнутая, неприветливая девочка, казавшаяся сонной, ленивой и тупой.

— Не понимаю, как это ни о чем заранее не позаботиться, — рассердилась она; — не могу же я все за вас думать. Стыдно, второй год в классе, а до сих пор этого не знаешь.

Эти слова больно отозвались в сердце Лены, она сжалась и покорно опустила голову.

Ольга Семеновна замолчала и вынула из своего стола лист белой бумаги. «Десятое октября» дрожащей рукой крупно написала на нем сверху Лена.

«Луна сияет на небе. Воробьи вьют гнезда. Сорвать прут…»

— Баранова, а Баранова, — испуганно шепчет Лена, — как прут, «де» или «те»?

Но соседка молчит и хмурится.

— Отстань, не мешай, — отвечает наконец она, закрывая пропускной бумагой уже написанное слово.

Это последнее глубоко обижает и возмущает Лену; ведь, и она тоже кое-что знает, может-быть у неё нет тех ошибок, которые сделала Баранова. Чтобы дать почувствовать это соседке, она тоже старается закрыть пропускной бумагой свой лист.

— Думайте лучше о том, что пишите, — говорить, проходя мимо, Ольга Семеновна, — ну кто станет списывать у Вас?!

Лена едва удерживает выступившие слезы, светлые круги плывут перед её глазами и мешают видеть написанное.

— Что это такое? — спрашивает, заглядывая к Лене, Ольга Семеновна; — что это значить: «Ана»? Нужно, писать «она», у нас есть слово «он».

Но Лена уже не может думать, все её силы направлены на то, чтоб не расплакаться. Ей ясно, что и за этот диктант будет двойка.

— Все равно, все равно, — с отчаянием повторяет она про себя, точно падая в какую-то пропасть.