Шрифт:
«Что мне теперь делать? Что делать?» — в тысячный раз с отчаянием задал себе этот вопрос бывший мелкий палатский чиновник Власов.
Он присел на скамейку совершенно безлюдного городского сквера, покрытого сероватым снегом (начиналась уже весна), и вытер платком влажный лоб.
Ноги его гудели от усталости. Сегодня, как и вчера, и третьего дня; вот уже больше полгода, Власов ходил по городу, бесплодно обивая пороги присутственных мест, банков, нотариальных и торговых контор в поисках каких-нибудь занятий. Всюду им давно были поданы докладные записки и прошения, и отовсюду получались одинаковые ответы: «сейчас свободных вакансий нет; придётся ждать и долго ли — неизвестно; по временам наведывайтесь».
Власов терпеливо ждал и упорно наведывался во все учреждения, доводя себя ежедневно до полного физического изнеможения.
Но дальше ждать у него не хватало силы. Власов представил себе, как он вернётся в дом тестя, где он жил с женой и двумя детьми, как пройдёт через лавку тестя, стараясь, чтобы тот его не заметил, как робко-вопросительно посмотрит на него жена, как он от неё отвернётся, как войдёт тёща и скажет: «Что ко времени-то не приходите? Двадцать обедов что ли собирать стану? И так измучилась со своей семьёй, а тут ещё чужая навязалась!..», как он, голодный, уставший, скажет ей, чтобы только успокоить её, что он закусывал, как…
«Да всего и не перечислишь, — подумал Власов, — всех тех мелких, но вместе с тем и ужасных обид и унижений, которые приходится переносить мне с того времени, как я ушёл со службы и сделался обузой родственникам!»
«Да, близок локоть, да не укусишь! — закурив последнюю найденную в кармане папиросу, продолжал рассуждать про себя Власов. — И как глупо всё это вышло! Зачем я тогда погорячился? Самолюбие! Хотелось доказать, что и я — человек! Спасибо ещё, что формуляр-то не испортили: вышел-де „по семейным обстоятельствам“!.. А не погорячись, и сейчас бы служил, и не было бы ни этой нужды, ни унижений, ни тоски, ни гнёта… А-ах, скверно, скверно! Что теперь делать? К кому обратиться? Кого попросить? Не знаю! Все обхожены, всех просил, больше идти некуда!..»
Погружённый в свои невесёлые думы, Власов сидел печальный, понурив голову, и не заметил, как подошёл и сел на ту же скамейку благообразный мужичок средних лет, сборщик подаяний на церковь.
— О-ох, умаялся я сегодня! — сначала как бы про себя произнёс мужичок, а затем, оглядев соседа, продолжал, — в городу-то больно устаётся ходить, а летом, и того плоше: везде каменья. Н-да, весна скоро… Волга-то пройдёт, потянутся со всех концов богомольцы! В монастырях трапеза везде хорошая, дорогой идти весело, вольготно, пташки тебе поют, воздух вольный!.. У крестьян наступит пора молочная, куда ни придёшь, — везде тебе ватрушки, блины…
— А ты, должно быть, дяденька, поесть-то любишь? — несмотря на грустное настроение, не мог не улыбнуться Власов, слушая с каким наслаждением говорил мужичок о еде.
— А ты что же, не емши что ли живёшь? — обидчиво спросил тот.
— Да, не евши! — задумчиво признался собеседник и в свою очередь спросил его. — А скажи, дяденька, теперь нельзя пойти на богомолье?
— Кто же теперь пойдёт? — усмехнулся сборщик. — Скоро реки тронутся, вить, Волга-то надуваться стала!..
— А в Глушицком монастыре ты бывал?
— Как не бывать! Ведь с молодых лет странствую… Во многих я бывал монастырях, а хуже Глушицкого не видывал.
— Как это так? Ведь там чудотворная икона! — изумился Власов.
— Икона-то там есть, это правильно, да только игумен там очень суров… Такой дошлый, везде всё сам… Придёт это в трапезную, да увидит там какого-нибудь обедальщика, который к заутрени не встал, начнёт ему такой акафист отчитывать, что у того кусок поперёк горла встанет!..
— А зимняя дорога туда где? По луговой стороне через Волгу? — заинтересовался Власов.
— Да, почти как и летняя: Волгу перейдёшь, а там по берегу на село Смоленское… Вёрст восемь от города.
— Ну, прощай, спасибо!
Власов бодро поднялся со скамейки и быстро пошёл из сквера домой, так как часы на колокольне ближайшей церкви пробили шесть, и уже заметно было, как опускались сумерки.
В голове его развивался какой-то новый, видимо, важный план, от осуществления которого зависела его жизнь, и в успехе которого он не сомневался. Поэтому-то он и шёл так бодро, не опуская вниз головы и также бодро, без всякой робости и стеснения, вошёл в лавочку тестя, а затем в комнаты. Заметив эту необычайную развязность мужа, Авдотья Павловна обратилась к нему:
— Неужели, Вася, нашлось что-нибудь?
— Да, кажется, кое-что наклёвывается, — ответил Власов. — На Клюкинской фабрике место конторщика освобождается, завтра утром съезжу туда с Симоновым, на его лошади… Я его встретил, и он обещал мне лично отрекомендовать меня директору фабрики… Так завтра меня часов в семь разбуди, да копеек тридцать на всякий случай у папаши попроси мне на дорогу, всё-таки как-то неловко совсем без денег…
Последнюю просьбу он произнёс нетвёрдо и, отвернувшись от жены, перебирал что-то на столе.
— Есть-то хочешь? — заботливо и тихонько спросила жена.
— Я с Симоновым закусил немного, — соврал муж, — а всё-таки может быть что-нибудь найдётся?
— Я тебе спрятала кусок пирога.
Она достала прибережённый кусок пирога и, взяв стакан, сказала:
— Там чай недавно пили… Пойду налью тебе… Может быть ещё есть…
Власов с жадностью голодного человека принялся за еду, а жена вышла в комнату родителей. Минуты через три она вернулась в свою комнату со стаканом жидкого чая, на поверхности которого плавал свежий кусок лимона.
— Видишь, как мамаша-то раздобрилась, как я сказала, что ты место получил, даже лимону отрезала! — улыбнулась Авдотья Павловна.
— Да ты, матушка моя, не особенно увлекайся, может быть ещё и ничего не выйдет!..
— Конечно, всё может быть, только ты уж ради Бога попроси хорошенько директора и не гонись за жалованием, сколько бы не дали — поступай, соглашайся, а то уж так мне здесь тяжело жить, да слушать попрёки. Кажется, вот убежала бы, куда глаза глядят!..
— А где же дети? — осведомился Власов.