Здравствуй, Снежеть!

Рота залегла за крупными валунами, у подножия покатой, покрытой редкими деревьями горы. Впереди глухо шумел на серых камнях мутный, пенистый поток. Бегущая с гор вода пошевеливала кое-где лежащие трупы фашистских солдат в отяжелевших, ставших черными мундирах.

Посматривая в бинокль на вражескую сторону, командир роты лейтенант Сподобцев радовался тому, что водная преграда сковывает маневр противника. По-южному щедрое солнце клонилось за горы, пора было составлять донесение. Сегодня он обязан доложить за весь батальон. Комбат Майоров временно отбыл в ближайшее горное селение, где оказалась семья Майоровых. Скорее всего, однофамильцы, а вдруг…

У Сподобцева были еще дела в роте, и он раздумывал, как поступить с донесением: идти самому в штаб батальона или вызвать писаря к себе.

До слуха командира роты доносились стук лопат о гулкий каменистый грунт. Там, за зелеными кустами жимолости, по приказу Сподобцева, не дожидаясь темноты, окапывалась рота. Все были заняты делом. Командиры взводов пополняли боекомплект, санитары уводили в медсанбат раненых.

— Разведка бежит, — прервал раздумья лейтенанта молоденький связной.

Сподобцев взглянул на склон горы и увидел бегущего напролом через кусты сержанта Щукина из дивизионной разведроты.

— Откуда тебе известно, Ермолаев, — строго спросил командир, — что он из разведки?

— А он меня забраковал, — обиженно ответил молодой солдат. — Мы с Витькой Петрушиным добровольцами пошли. Мы давно решили проситься в разведку. А этот сержант возле начальника штаба крутился. Витька ему понравился, этого, говорит, обучу, а от меня отказался, слабаком назвал… Разве это справедливо, товарищ лейтенант? Неужто в разведке одна сила нужна?

— Служба везде служба, — назидательно заметил Сподобцев.

Но душой он понимал солдата. Сподобцев сам просился в разведку. Рисковая работа, но и воли больше. Вон Щукин, один, без сопровождения, куда-то бегал — и ничего, все с рук сойдет. А попробуй отлучись простой солдат! Да что там солдат. Он, Сподобцев, чуть под арест не попал, а всего-то без спроса в деревню заскочил на минутку. И ведь не в первом эшелоне стояли. Дисциплина. Нет, что ни говори, разведка на особом положении.

Сержант Щукин спрыгнул в траншею, снял с круглой, коротко стриженной головы вылинявшую, мокрую пилотку.

— Здорово, Сподобцев! — он протянул командиру роты, как равному, свою короткопалую ладонь.

Допущенная сержантом вольность еще более укрепила Сподобцева в мнении относительно разведчиков. Он пожал руку Щукину и тут же демонстративно отвернулся, продолжая рассматривать в бинокль передний край противника. Линзы приблизили противоположный берег мутной горной речушки, кусты и деревья.

Стояла осень, но зелень кругом была еще свежая и сочная. Кавказ — это не Таврическая степь, где уже в июне буреет и сворачивается лист на кленах и выгорает трава. Сподобцеву в свое время пришлось наблюдать степь круглый год. Работа у него до воины была такая — по степи на колесах. Поезда водил на перегоне Синельниково — Джанкой. Выглянет из кабины своего паровоза: степь да степь, глазу не на чем остановиться. Даст гудок — летит сигнал без задержки до самого моря. Все мечтали с женой съездить куда-нибудь к морю, в Крым или на Кавказ. Только поженились перед войной. Ему раз в год разрешалось бесплатно — в любой конец Союза. Так и не успели. Теперь вот пешком, считай, дошел.

Со стороны противника застучал пулемет без всякого видимого повода. У немцев такой порядок — периодически напоминать о себе.

Сподобцев пригнул голову и столкнулся с потным щукинским лицом.

— Послушай, ротный, — слегка заискивая, обратился Щукин. Я на верхней дороге немецкий автофургон засек. Сломался. Ремонтируют…

— Что ты мне докладываешь, — не отрываясь от бинокля, ответил Сподобцев. — У тебя свое начальство есть?!

Щукин замолчал. Он понимал, что этот автофургон Сподобцеву ни к чему, ради него ротный и одного бойца на передовой не тронет. Но случай представлялся редкий: фургон явно принадлежал трофейной команде, что было видно по возрасту и никудышней выправке вражеских солдат, копавшихся у колеса. Автофургон, видимо, отстал от колонны, которой никак нельзя было задерживаться ввиду надвигающихся сумерек. Рядом с автофургоном оставался лишь один мотоцикл с двумя автоматчиками.

На автофургон Щукин натолкнулся случайно, но опыт и нюх разведчика подсказывали ему, что, действуя быстро и дерзко, можно запросто отбить добычу — ведь только четыре фашиста возле нее. А унтера бы связать и в штаб! Свой план Щукин с горячностью изложил Сподобцеву, однако у командира стрелковой роты заманчивая идея разведчика живого интереса не вызвала.

— У меня своя задача, — отвечал он.

Однако Щукин был уже всецело поглощен фургоном и не думал отступать. Надев пилотку и застегнув воротничок гимнастерки, он по-уставному обратился к Сподобцеву. Если тот не может дать ему бойцов, пусть доложит о груженом автофургоне через штаб батальона по начальству, а там примут решение.

Сподобцев опустил бинокль. Видно, не отвязаться от этого настырного разведчика. Мало, что ему кроме своей роты проверять сегодня еще три, так на тебе, новое дело! Угораздило же Щукина выйти именно к нему.

Но дать людей все же придется, потому что если ждать из разведроты, то фургона и след простынет. А ведь был приказ: препятствовать вывозу фашистами ценностей с временно оккупированных территорий. Немцы спешно создавали так называемые «научные команды», которые грабили медицинские учреждения, архивы, музеи, библиотеки. Тяжело вздохнув (ведь роте до утра окопаться надо, подготовить пулеметные площадки, окопы, довести траншею до полного профиля), Сподобцев велел связному вызвать к нему комсорга роты сержанта Абгаряна и кого-нибудь из медиков, ну хотя бы санинструктора Кондрашеву.

Связной Ермолаев долго искал палатку санитарок. Ее отнесли подальше от позиции в заросли орешника. Палатка была пуста. На свежих постелях из еловых веток лежали три гимнастерки. Каких-нибудь два часа прошло, как рота заняла позицию, а санинструкторы уже освоились на новом месте, уже у них чистота и порядок. Связной осмотрел оставленные поверх солдатских одеял гимнастерки. По размеру самая маленькая, со старшинскими погонами и тремя красненькими нашивками за ранения над кармашком принадлежала, уже знал Ермолаев, симпатичному чернявому санинструктору Сашеньке Кондрашевой.

Ермолаеву, недавно появившемуся в роте, было семнадцать, и он, как многие новобранцы, с ходу влюбился. Он понимал, что шансы его ничтожны, что такая боевая девушка даже не взглянет на него. Кондрашева считалась дочерью полка. Говорили, что она с тринадцати лет в полку, с самых первых дней войны, а таких, как она, кто от Днепра дошел до Кавказа, раз, два — и обчелся.

Солдат обошел палатку кругом и услышал неподалеку, за кустами, негромкий женский говор и плеск воды. Ермолаев немного помялся на месте, затем осторожно раздвинул кусты и предупредительно кашлянул. Санитарки умывались, стирали.