Шрифт:
Настоящий купальный сезон еще не начинался, но, несмотря на это, весь пляж, окруженный с трех сторон кабинками, был усеян ленивыми, полузасыпанными песком, фигурами, которые, как ящерицы на солнце, замерли в каменной неподвижности.
Курорт был итальянский и, поэтому, купальщики лениво перекликались между собою на немецком, английском, польском и французском языке — на всех языках, кроме итальянского.
Где купаются итальянцы, и купаются ли они, вообще совершенно неизвестно.
Эта мысль занимала меня не менее часу, потому что голова, припекаемая солнцем, работает вяло, медленно, и, вообще, отвратительно.
Думаю, что я дремал…
Неожиданно уха моего коснулась чистейшая русская речь.
Разговаривали две фигуры, закутанные с головой в купальные халаты и простыни — два бесформенных безголовых тела.
— Славный мальчишка! — прогудел голос из-под желтой простыни.
— Это вы о котором говорите? О том, что сей час возится с няней на песке? В синем полосатом костюмчике?
— Да, да. Превосходный мальчишка.
— Тот, кто сейчас посыпает себе голову песком из ведерка? — переспросила точная белая простыня.
— Ну, да! Этот самый.
— Да, знаете ли, — удовлетворенно согласилась белая простыня. — Я должен им гордиться. Ха-ха!
— Почему вы… должны гордиться?
— Потому что этот мальчишка — дело рук моих.
— Черт подери! Не хотите ли вы сказать, что это ваш сын?
— Это бы не штука! Дело не в этом. Он физический сын своего законного отца с матерью, но настоящий его творец, все-таки — я!
— Не случился ли с вами солнечный удар?.. А?
— Вот вам и удар. История презабавная — хотите расскажу?
— До завтрака управимся?
— С головой. Слушайте!
«Года четыре тому назад пришлось мне болтаться на этом же курорте. Было прескучно, и если бы не товарищ, который разделял со мной это заточение — какой-нибудь крюк давно бы уже гнулся под моей тяжестью…
Однажды, сидим мы с ним после обеда на террасе, потягиваем какое-то здешнее пойло — я и спрашиваю, оторвавшись от соломинки:
— Отчего ты не женился до сих пор?
— Не судьба.
— Что-о?
— Не судьба!
Я говорю нравоучительно:
— Не судьба должна управлять человеком, а человек судьбой.
— Никак, — говорить, — это невозможно. Без судьбы ничего быть не может.
— А если я сейчас вдруг схвачу тебя и брошу с террасы вниз, в кусты… Это что?
— Тоже судьба.
— А если не схвачу и не сброшу?
— Тоже судьба!
— Да какая же это судьба, если мой поступок зависит от моей же воли?!
— Пусть зависит. А твоя воля зависит от судьбы.
— Тьфу! Ну, хочешь, я тебе докажу чем угодно, что по своей воле выкину штуку, до которой судьбе никогда бы и не додуматься?
— Это, — говорит приятель, — положим, тоже натяжка, потому что всякая штука твоя от судьбы зависит. Но — идет. Согласен.
— Прекрасно. Сочини что-либо трудное, нелепое, и я это проведу без всякой судьбы. У судьбы, милый мой, много дела и без нас — нечего ее по пустякам затруднять. Гоп!
Мой друг обвел глазами столики и сказал:
— Видишь ты ту молоденькую венгерку, которая сидит с пожилой дамой, очевидно, с матерью?
— Вижу.
— Ну-с… хочу я, значить, чтобы у нее был ребенок… Гм… От кого бы?
Он осмотрел рассеянно все столы, и взгляд его задержался на каком-то господине, одиноко сидевшем в дальнем углу.
— Вот от этого худосочного русского молодца! У него или слишком мало радостей, или очень много печени. Наградим его венгеркой, а?
Я пожал плечами.
— Венгерка так венгерка. Но слушай: как честный человек, за одно только не могу поручиться…
— Именно?
— За пол будущего отпрыска русско-венгерской фамилии. Ты сам, конечно, понимаешь…
— Для судьбы ты слишком многословен. Я предпочитаю видеть работу.
Я закурил папиросу, встал и приблизился к одинокому русскому.
— Простите, что не будучи знаком, обращаюсь к вам с одним вопросом: сколько времени идет письмо до Петербурга? Эти бестолковые итальянцы ничего не знают.
— Письмо? Четыре дня.
— Весьма вам признателен. Вы надолго в эту дыру?
— Нет… Так, недели на две. Не присядете ли?
— Merci. Вы что же, — спросил я, опускаясь на стул, — В одиночестве тут? Без жены?
— Да я и не женат совсем.
— Ну?! Вот-то она обрадуется! Ах… простите… Я, кажется, сказал лишнее.
— А что такое? Кто обрадуется? О ком вы это говорите „она обрадуется“?
— Не знаю, — смущенно засмеялся я. — Говорить ли вам… Это будет, пожалуй, разбалтыванье чужого секрета. Хи-хи…
— Нет, уж вы, пожалуйста, скажите. Это будет между нами. Ну, скажите! Ведь я любопытен, как женщина.
— Хи-хи… И сам не знаю, как это я проговорился. Ну, ладно… Если вы даете честное слово, что это между нами… Видите вы ту венгерку, около седой дамы? Красавица, неправда ли?
У венгерки было самое ординарное, миловидное лицо, но мой восторг заразил и бедного форестьера.
— О, да! Очень красивая.
— Ну, вот… Так знаете ли, что у этой красавицы, у этой поразительной, изумительно прекрасной девушки вы с языка не сходите!?
Мой собеседник вспыхнул и конфузливо и радостно засмеялся, будто его щекотали.