Чтение онлайн

— Вам одиноко? — спросила, вглядываясь в притихшую океанскую гладь. — Я вижу, вас расстроило занятие. Хотите поговорить, или лучше помолчим на пару?

— Вы говорите совсем как психолог, — я невольно рассмеялся. — Наверное, учитесь на душеведа?

— Училась. Целых два курса. Потом поняла, что всё это чушь собачья. По крайней мере, не то, что мне нужно.

Я покивал понимающе.

— Я заметила, Норди, что вы смотрите на меня по-особому, не как на всех. Потому и подошла.

— Вы правы. Но это не совсем то, о чем вы подумали.

— Откуда вам известно, о чем я подумала?

— Просто предполагаю. Вот забавно: я и впрямь вспоминал вас, когда вы подошли.

— И что именно?

— Думал, что за необычную спутницу для верховых прогулок вы выбрали. — Я немного покривил душой. Но мысль эта, если и не сейчас, то недавно меня посещала. — Кто та интересная властная брюнетка, что рассматривала меня в бинокль?

— А, это! — она дернула ртом. — На эту тему мне говорить неинтересно. Скоро сами всё узнаете. Лучше скажите, что вы имели в виду под словами «не совсем то, что вы подумали»?

— Ну, — я немного смутился, — вы очень привлекательны, и любой мужчина будет любоваться вашим лицом и фигурой. Но я смотрю на вас по-особому, потому что вы напоминаете мне дочку.

— У вас есть дочка? — удивилась она. — Странно. Вы производите впечатления одинокого во всех смыслах человека.

— Впечатление верное.

— Правильно я отказалась от идеи стать психологом: слишком мало мозгов для этого занятия. Ведь о вашей проблеме можно было бы догадаться по тому вопросу, что вы задали на группе: о родителях, спокойно наблюдающих муки своих детей. У вас одна дочь?

— Да, к сожалению.

— Почему к сожалению? Если ребенок один, можно отдать ему больше времени и больше любви.

— Если ребенок один, и он тебя методично убивает, то некем утешиться, не на ком исцелить душу или хотя бы отдышаться.

Юдит повернулась ко мне. В глазах было сочувствие. Искреннее, до боли. Оно странно не сочеталось с резкими чертами лица и недобрыми тонкими губами. Мало кто способен испытывать боль, заражаясь ею от практически незнакомого человека.

— Расскажите о своей дочке. Если это не тяжело.

— Тяжело? Не знаю, не пробовал.

— Так попробуйте.

— Уговорили. А с чего начать: с рождения? С младенчества? Или с того момента, когда начала меня убивать?

— С рождения — времени ведь у нас много. Можно сидеть и сидеть: здесь тепло и красиво, а солнце сядет нескоро. Еще хорошо беседовать на ходу, но, говоря по правде, моей израненной шкуре лучше бы побыть в покое.

— На редкость тепло, — согласился я. — По-видимому, наступает местное лето. Вашу самоотверженную шкуру, конечно, стоит поберечь: вы и так забрели слишком далеко. Что ж, начну с начала. Только большая просьба: как только вам наскучит, зевните, пожалуйста, и я тут же заткнусь. Обещаете?

— Обещаю, — она коротко рассмеялась, тряхнув косой челкой.

— Когда она родилась, я сразу понял, что это старая душа. Стоило заглянуть в глаза новорожденного человечка, огромные, серо-синие, с выражением старчески-мудрым и горьким, чтобы понять: за этими горестными зрачками немалый опыт…

— У одного духовного учителя как-то прочла: если душа воплощается в тело перед рождением, глаза у ребенка взрослые и недовольные. А если вскоре после зачатия — младенчески-мутные, поскольку успела привыкнуть к физическому бытию. То есть дело вовсе не в возрасте. Ничего, что я вас перебила?

— Ничего. Даже хорошо: это означает, что вы слушаете. Глаза были больше, чем взрослые, и больше, чем недовольные. Незадолго перед этим я прочел статью в нью-эйджевском журнале: пара американцев родила дочь и тут же поняла, что к ним пришел Учитель. Памперсы, молочные кашки, колыбельные причудливо перемежались поклонением, благоговейным вниманием и учебой. Конечно, до подобного идиотизма мне было далеко, но статья вспоминалась в первые годы ее младенчества частенько. Есть фото дочки, трехлетней, на коленях у матери. Те же огромные серьезные глаза под неровно подстриженной челкой. Лицо без возраста. Дорисовать мысленно девичью фигуру, волосы откинуть со лба и распустить по плечами — девушка, познавшая боль неразделенной любви. Оставить только глаза — мудрая и грустная женщина. И каким же контрастом смотрится рядом мать: накрашенная кукла двадцати двух лет отроду, пустой взор, безвольно приоткрытые губы. Юная душа рядом со зрелой, облаченной в трехлетнюю одеженку, с трогательно сложенными на коленях лодочкой ручками, в какой-то нелепой куцей кофточке на два размера больше… Младенец с матерью — только наоборот. Моя жена была крайне незрелой душой, и по этой причине, в числе прочего, между нами пролегала пропасть. Впрочем, мы недолго мучились вместе: она ушла от меня к любовнику, когда дочке исполнился год.

— У меня тоже была возрастная пропасть, пропасть непонимания, между мной и родителями. Мама — шестилетняя девочка, отец — двенадцатилетний подросток, вздорный и агрессивный. Тяжело. Так нередко бывает между кровными родственниками. А вот в друзья обычно выбирают ровесников. Но я опять перебила.

— И правильно сделали. Мои родители тоже были младше: отец — неудачник и игрок, разорившийся к сорока годам, мать — домохозяйка, холодная, неумная и поверхностная, считавшая себя при этом образованной и утонченной. Но родителей не выбирают, а жену я выбрал и связал с ней судьбу добровольно. Она постоянно изменяла мне, начиная с третьего месяца после свадьбы, не считая нужным скрывать. Но я любил ее, несмотря ни на что, вопреки ее несусветной глупости, пошлости, похотливости… и не сошел с ума после разрыва лишь потому, что она разрешала видеться с дочкой в любое время. А когда той стукнуло три — сразу после того снимка — выскочила замуж, найдя еще большего простеца, чем я, и дочка стала жить со мной. Это было счастье — жаркое, нереальное счастье.

Я помолчал. Юдит тоже не издала ни звука, тактично ожидая продолжения.

— Сейчас я понимаю, что видел в дочке единственный в моей жизни источник любви. Родник в пустыне. Мать меня не любила: ей было важно, чтобы я был обут, одет, образован, но до души моей не было никакого дела. А после совершеннолетия и сыновнее туловище перестало особо ее занимать. Знаете, как у животных: детеныш вырос и стал чужим. Отец в детстве интенсивно занимался моим воспитанием, требуя безукоризненного послушания и отличной учебы. Ни того, ни другого не дождался, на жесткость и агрессию получал отпор, и со временем разочарование в единственном отпрыске перешло в раздражение и досаду. Впрочем, он умер, когда мне еще не исполнилось двадцати. Жена… о ней я уже сказал. Оставалась только дочка, единственное существо во вселенной, от которого я надеялся получать ту же любовь, что отдавал ей. Ну, или немногим меньше.

— Это вы зря, — негромко заметила девушка. — Нельзя ставить все на одну карту.

— Но других карт у меня не было, о том и речь. С двух лет я разговаривал с ней, как со взрослой. Слушал ее сказки и песенки, вглядывался в рисунки. Когда спросил однажды, знает ли она, зачем пришла в этот мир, она с забавной важностью ответила: «Чтобы любить всех больше всех». А однажды, когда речь зашла о смерти — мы читали сказку «Синяя борода», где в чулане хранились, как сброшенная одежда, мертвые жены, выдала глубокомысленно: «Кто боится смерти, тот боится счастья».