Чтение онлайн

— Хороший вопрос. Попробую объяснить тебе на примере. Если сейчас я попрошу тебя закрыть глаза и представить чье-то лицо — скажем, актера Эда Харриса…

— Эда Харриса? Почему именно его?

— Потому что в одном фильме он играл Бетховена. Впрочем, если ты предпочитаешь Гари Олдмана…

— Эд Харрис подойдет. Да, легко могу представить себе его лицо. И что дальше?

— Не задумываясь, правда?

— Его лицо ни с чьим другим не перепутаешь.

— И ты совершенно уверена, что узнаешь его из миллиона.

— Ну да.

— Тогда представь себе, что я даю тебе ручку и бумагу и прошу описать лицо Эда Харриса словами. Разве тебе не покажется, что это куда труднее?

— Не знаю.

— Зато я знаю точно. Как ты думаешь, сумел бы я понять, кого ты имела в виду, только по твоему описанию?

— Наверное, нет. Но я не писательница.

— Даже в этом случае ты вряд ли бы этого добилась. И знаешь почему? Наш мозг разделен на две части, левое полушарие мыслит словами, а правое — образами и звуками. И если ты пытаешься словами изобразить лицо Эда Харриса, мозговая деятельность перемещается из одного полушария в другое, и левое полушарие подавляет правое. Со мной такое иногда случается, когда я анализирую музыку. Мне необходимо как следует разобраться в партитуре или записи, чтобы сказать судье: по таким-то причинам это мог написать только Бетховен.

— Судье? Ты мне сказал, что ты музыковед. Значит, ты сотрудничаешь с полицией?

— Только в том, что касается расшифровки партитуры.

— Мне очень жаль, но у меня нет ни рукописи, ни записи.

— Софи, если я скажу тебе, что, проанализировав партитуру, мы далеко продвинемся в расследовании убийства, ты все равно ответишь, что у тебя нет того, о чем я прошу?

Софи Лучани задумалась.

— Если подождешь минут пять, я поднимусь к себе в номер и принесу запись в формате mp3, которую я сделала во время генеральной репетиции.

Хесус Мараньон провел инспектора Матеоса в свой кабинет и показал ему сейф «Штокингер» с дисплеем, служившим также и клавиатурой.

— Я храню здесь всякую ерунду, — объяснил миллионер. — Наличные деньги, не очень ценные облигации и бриллиантовое колье жены. Планы по установлению Нового Порядка и захвата власти над миром спрятаны в сейфе в моей ложе, он надежнее.

— Зачем вы показываете мне свой сейф? О каких планах вы говорите? — спросил инспектор Матеос, подхватывая шутку Мараньона.

— Я показываю вам сейф, чтобы вы знали, какие они сегодня. Давно прошли те времена, когда нужно было вращать диск три раза вправо и восемь влево. Сейчас сейфы полностью электронные, снабжены клавиатурой, в них вводится комбинация из восьми цифр: именно столько, сколько было, по словам нашего друга Паниагуа, в нотной записи на голове Томаса.

— Не хотите же вы сказать, что с помощью цифр, зашифрованных в его татуировке, можно открыть ваш сейф?

— Попробуйте сами, — с насмешливой улыбкой ответил Мараньон.

Мараньон вручил ему дистанционный пульт, открывавший замок сейфа, и полицейский, сверившись с записной книжкой, набрал восемь цифр:

Ничего не случилось, только на дверце сейфа зажегся красный свет и раздался прерывистый свист. Мараньон, казалось, получил удовольствие от этой сцены.

— Наш маленький друг сообщает, что эти цифры не подходят. Кроме того, он наказывает нас за то, что мы пытались открыть его с помощью неверного шифра, и если через минуту мы не введем требуемую комбинацию, он включит тайную сигнализацию, предупреждающую охранную фирму, с которой у меня заключен контракт.

— Зачем нам охранники? Разве сейф не знает, что здесь уже есть полицейский? — пошутил Матеос.

Инспектор обратил внимание, что Мараньон захватил из библиотеки книгу «Архитектура счастья», которую он листал в ожидании хозяина.

Мараньон открыл книгу примерно на середине, и Матеос увидел, что на странице шариковой ручкой записан ряд цифр.

— Должен признаться, что без подсказки мне не открыть свой собственный сейф. Что, если Томас, как и я, не мог запомнить восемь цифр? Как вы думаете?

После того как на пульте были набраны нужные цифры, сейф перестал свистеть, и, когда дверца засветилась зеленым светом, замок с щелчком открылся.

— Прислушайтесь к моему совету, инспектор: разыщите сейф Томаса и откройте его с помощью ваших восьми цифр.

— Обязательно так и сделаю, сеньор Мараньон. А что вы там говорили о мировом господстве?

— Просто иронизировал над пресловутым жидомасонским заговором. Знаете, инспектор, масоны — а нам с вами нет смысла притворяться, что вы не знаете о моей принадлежности к братству, — бывают злодеями только в кино. Вот и вы, похоже, почему-то уверены, что Томасу перерезали горло моей гильотиной.

— Я этого не говорил. Но я был бы плохим полицейским, если бы не спросил о ней.

— Любой сейчас может сконструировать гильотину, инспектор. Вы этого не знали? Чертежи есть даже в интернете. Ясно, что речь идет лишь о моделях, но достаточно втрое увеличить размеры, чтобы получить такую же гильотину, как те, на которых только за время Французской революции были казнены примерно сорок тысяч человек. Я говорю «только» потому, что, как вам, наверно, известно, во Франции гильотина использовалась вплоть до распоряжения президента Жискара д’Эстена. А запретил ее Франсуа Миттеран.

— Наверное, еще один масон.

— Не сомневайтесь. Мы ее изобрели, мы ее и упразднили. Вплоть до взятия Бастилии применялись два основных способа казни: аристократам отсекали голову топором или мечом, а простолюдинов вешали. Оба способа одинаково жестоки. Вам известно, скажем, что Мария Стюарт (Ванесса Редгрейв, если вы увлекаетесь кинематографом) умерла лишь после третьего удара топором? После двух первых она оставалась в сознании. Первый удар пришелся ниже головы, второй рассек подключичную артерию, из которой во все стороны брызнула кровь. Последний удар отсек голову от тела. Если не считать нескольких хрящей, которые палачу пришлось отделить, пользуясь топором как пилой. Братство, к которому принадлежал доктор Гильотен…