Чтение онлайн

— Дорогой Хесус, — откликнулась Нельси, — как же так, в твоем сказочном доме нет генератора отрицательных ионов?

— Есть, Нельси, но мы так нещадно его эксплуатировали, что бедняга сегодня забастовал. Так что остается дожидаться, когда пройдет гроза.

Секретарь Мараньона неслышно подошел к нему сзади и что-то прошептал на ухо.

— Прекрасная новость. Хайме сказал, что с Абрамовичем все в порядке и мой шофер везет его сюда.

И, посмотрев на часы, добавил:

— Уже очень поздно. Но еще есть время, чтобы наша звезда сыграла, по меньшей мере, последнюю сонату, написанную Бетховеном, Тридцать вторую. Даниэль, почему бы тебе не рассказать нам о ней?

— Она написана в до миноре, как все его бурные вещи: Пятая симфония, Десятая, первая часть которой прозвучала здесь несколько недель назад…

— Что, как говорят, стоило этому бедняге жизни, — вставила Нельси.

Судья прикусила губу, чтобы не вмешаться в разговор. Даниэль продолжал:

— Последняя соната Бетховена завораживает по многим причинам, и прежде всего потому, что в ней композитор достиг совершенного слияния двух музыкальных техник, которыми особенно восхищался: фуги и сонатной формы.

— Даниэль, дорогой, боюсь, если ты не объяснишь нам попонятнее, мы так и останемся непросвещенными, — сказала судья.

— Сонатная форма — это способ организации звуков, при котором мелодия, которую музыканты называют темой в основной тональности, противопоставлена, скажем, другой мелодии, которая называется доминантной темой. Это перенос оперной драмы в область абстрактных звуков: представьте Тристана, с одной стороны, Изольду — с другой, и публику, которая ждет, что произойдет с этими двумя персонажами.

— И кто же Тристан в Тридцать второй сонате? — спросил князь.

— Тоновая тема в до миноре. Уверен, что вы ее слышали. — Даниэль промурлыкал три ноты из allegro con brioи по лицам собеседников понял, что они вспомнили мотив. — Таким образом, в Тридцать второй сонате тоновая тема, Тристан, — не просто мелодия, это фуга.

Не успел Даниэль закончить фразу, как порыв ветра распахнул одно из двух больших окон, то, что было ближе к фортепьяно. Звук был таким громким, что одна женщина от испуга пронзительно вскрикнула, а у присутствующих похолодела кровь: казалось, через огромное окно внутрь проникло невидимое и опасное существо.

Двое слуг Мараньона мгновенно закрыли окно, гости мало-помалу вернулись к своим разговорам, но когда Мараньон и его друзья спохватились, князя с ними уже не было.

— Как невежливо, — заметила Нельси.

Мараньон нагнулся, чтобы поднять с пола сухую ветку, занесенную ветром, и сказал:

— Ну вот, теперь вы не станете отрицать, что ночь бетховенская. Вот и все, что осталось от бедняги Бонапарта.

— Наверное, пошел за выпивкой, — сказала Нельси. — Князь вовсе не так сух, как эта ветка. Он выпил три стакана водки с лимоном, прежде чем присоединился к нам.

Мараньон не слышал бестактного комментария, он отошел от группы, чтобы встретить Дурана.

Мужчины, не видевшие друг друга несколько месяцев, обнялись, затем Мараньон, взяв новоприбывшего под руку, подошел с ним к своей группе.

— Не знаю, знаком ли ты с Сусаной, — сказал хозяин дома. — Мы подружились, потому что племянник моей жены, судебный врач, служит в том же суде, что и она.

Дуран, казалось, не слушал, жадно осматриваясь по сторонам.

— Он играл здесь?

— Кто, Томас? Нет, в смежном зале, он больше. С той ночи им не пользовались.

— До сих пор неизвестно, кто мог это сделать?

Судья вступила в разговор раньше, чем успела отреагировать Нельси:

— Нет, но мы его поймаем. Уже много лет для полиции не существует границ. Даже если убийца Томаса сейчас находится, скажем, во Франции, судебная полиция этой страны будет отвечать за то, что безжалостный преступник до сих пор, несколько недель спустя после совершения преступления, живет как ему заблагорассудится, оставаясь безнаказанным.

Никто не отреагировал на слова судьи, поскольку в этот момент торжественно возвратился Абрамович с узкой полоской пластыря на правой брови. Часть приглашенных, увидев его в дверях, зааплодировала, а Мараньон, обменявшись с музыкантом несколькими словами, с озабоченным видом вернулся к своей группе:

— Небольшая заминка. Он будет играть Тридцать вторую, но только что сказал мне, что хочет играть по нотам.

Дуран недовольно вздернул правую бровь:

— По нотам? Значит, слухи верны. Абрамович, игравший эту сонату тысячу раз, переживает кризис и может прекратить концертную деятельность, как это случилось с Горовицем.

Дуран имел в виду нервный срыв знаменитого пианиста Владимира Горовица в 1953 году, из-за которого он на двенадцать лет перестал выступать с концертами.

— Сейчас не время рассуждать о его карьере, — сказал Мараньон. — Он только что спросил меня, есть ли здесь кто-нибудь, кто сможет переворачивать страницы. Даниэль, ведь ты сумеешь?

Даниэль замялся, хорошо понимая, о чем просит хозяин дома. Чтобы переворачивать страницы пианисту, требуется не только умение читать ноты, но и абсолютная сосредоточенность, чтобы не опередить музыканта, но и не опоздать в решающий момент, любая рассеянность может иметь роковые последствия. Переворачивать страницы Абрамовичу, который был не только фигурой мирового значения, но и самым странным и эксцентричным пианистом последнего десятилетия, было настолько рискованно, что Даниэля бросило в дрожь при одной только мысли об этом.

— Даниэль, нет никого, кто знал бы Тридцать вторую сонату так, как ты, — настаивал Мараньон. — Если ты не согласишься, мне придется объявить, что концерта не будет.

— Хорошо, — сказал Паниагуа, набравшись храбрости. — Постараюсь быть на высоте.

Мараньон проводил Даниэля к сцене и представил Абрамовичу, который, что было для него характерно, не обменялся с ним рукопожатием. Пианист показал Даниэлю ноты и полушепотом дал несколько указаний, которые тот выслушал с серьезным видом.