Чтение онлайн

Кто как не шоумен Роман Трахтенберг ежевечерне получает максимум удовольствия? Но счастлив ли этот толстый парень? Или не счастлив?

Похоть — это такой смертный грех, в греховность которого поверить очень сложно. Особенно если речь идет не о чьей-то, а о вашей личной похоти. И иногда стоит сходить посмотреть на что-нибудь столь же омерзительное, как шоу Романа Трахтенберга, чтобы потом всерьез задуматься: неужели мои половые закидоны со стороны выглядят тоже вот так?

Попробуйте представить себе рай. Готов поспорить: описывать вы станете что-то похожее на Ромино кабаре. Может быть, там не будет старых кастратов и живьем свежуемых козлов, но по сути — очень похоже.

Делать все, что хочу, и чтобы мне за это ничего не было. Вот и счастье! Ничего иного в голову человеку не приходит. Удовольствия, удовольствия, удовольствия… и чтобы потом за все за это не отвечать.

Спросите любого взрослого русского мужчину, и вам ответят: Трахтенберг уже сегодня живет в раю. В личном маленьком раю Романа Трахтенберга.

Он делает все, что нельзя, и ему за это платят. Платят столько, что на часть гонораров он способен заказать мне жизнеописание замечательного себя.

Он говорит гадости, когда ему хочется их говорить. Уверяет, что спаривается с красивыми женщинами: они сами его об этом просят, причем не стесняются раздвигать ноги там, где удобно не им, а бесстыжему Роме. Он пьет водку: бесплатно, сколько угодно и вкусно закусывая. А все вокруг говорят ему: — О! Ну-ка! Давай еще! Молоде-ец!

Шоумен Роман Трахтенберг отгородился от дневного света и стал жить так, будто все, во что я верю, — бред.

Только не подумайте, будто я стану осуждать этого парня с крашеной бородой! Я ведь отлично его понимаю. Дело в том, что я и сам — такой же. Тоже немного Трахтенберг.

Вы думаете, мне хочется делиться жизнью с окружающими? Черта с два! Большая часть меня спит и видит, как бы бетонной стеной отгородиться от мира. От Того, Кто не спуская глаз смотрит на меня. Отгородиться и делать то, что нельзя.

Много-много лет я провел как раз в попытках отгородиться. Устроить себе счастье из бесконечных удовольствий.

Одноместный рай. Ну, может быть, двухместный.

И чтобы там близко не было никакого Бога!

Это мне почти удалось. Я почти совсем уничтожил себя. В том числе и с помощью такого смертного греха, как похоть. То есть сам-то я считал, что все ОК, и в те часы, когда был почти мертв, я как раз считал, что очень даже жив.

Только недавно, оглянувшись на свою биографию, я осознал, что был в аду. Ведь маленький одноместный рай — это всегда ад.

Теперь-то я знаю это точно. А вот убедить в этом никого не могу. Вернее, может быть, кого-то и могу… но вот, например, шоумена Романа Трахтенберга — нет, не убедил.

Я вернул ему деньги. Всю перетянутую резинкой пачку долларов США. Жена не понимала, что я делаю, у нее уже были планы на эту сумму, и в издательстве на меня смотрели косо, но я, разумеется, все вернул.

Первое время мне было мерзко вспоминать о визите в трахтенберговское кабаре. Я пытался просто о нем забыть. Ничего не было! Я никогда не видел, как девушки на сцене пихают себе в промежность морковки!

Красивые девушки… каждая из которых могла бы стать чьей-то единственной любовью… каждый вечер они выходят и заискивающе улыбаются… пытаются развлечь смертельно пьяных мужчин.

Забыть не удалось. Прошло полгода, и я написал слова, которые вы только что прочли.

Глупо: за весь этот текст Трахтенберг не даст мне ни единой американской копеечки.

У самого въезда в поселок нам попался охотник. Здоровенный заполярный охламон в мохнатой одежде ехал верхом на лошади. Сзади к седлу была привязана свора охотничьих собак.

В снегоходе меня сопровождали несколько местных жителей. Проводив охотника заинтересованными взглядами, они тут же начали объяснять:

— На охоту поехал. Соболя бить будет. Первый раз собак в тундру ведет.

Все лето местные мужчины растят щенков, а потом уезжают в тундру и подросших собак берут с собой. Толковых, способных к охоте, оставляют жить. Остальным стреляют в ухо. После охоты из десяти собак в живых остается одна-две. Я поморщился:

— Фу! Как вы можете? Жалко же.

— А чего? У собаки мясо чистое. И потом, в тундре свои законы.

Водитель снегохода сказал, что его настоящее имя мне все равно не выговорить, так что я могу называть его Эник. Он объяснял: чтобы собачье мясо стало еще вкуснее, ее, собаку, лучше не стрелять, а палкой забить до смерти. Тогда мясо становится нежным-нежным. Очень вкусным.

— Злые вы тут, в Заполярье.

— Не-ет! У нас тут народ хороший. Добрые люди живут. А из тундры выедешь — там люди, говорят, не очень. Говорят, колдовства там много. Могут, говорят, даже так наколдовать, чтобы член не стоял. Все, говорят, от зависти.

— Ты когда-нибудь был по ту сторону Большой тундры?

— Никогда не был. И не хочу. Мне и дома хорошо.

День был серый, пасмурный. Этот день начался три недели назад, а закончиться должен был к середине августа. Тусклое солнце висело над городом Нарьян-Маром, столицей Ненецкого автономного округа, и недовольно морщилось. Солнцу предстояло, не заходя, освещать эту дыру целых несколько месяцев.

Все в этом городе было для меня столь непривычным, что слово «нарьян-марский» хотелось прочитать, как «нарьян-МАРСИАНСКИЙ».