Чтение онлайн

Узкие плечи ссутулились. Он дышал прерывисто и хрипло. Дыхание поднималось к потолку камеры, парило, как земля в апреле, когда из глубины ее недр вырывается жидкое пламя и порождает клубы пара в попытке взломать земную кору.

— Явись, Господь, один раз, в последний раз. Я сидел в заключении и наблюдал за толпой, собравшейся со всех сторон, чтобы посмотреть на мое сожжение, и с криками атаковавшей тюрьму. Я спокойно вышел им навстречу, потому что Твое слово, слово Господа, горело во мне, как пламя. Народ взломал двери, сорвал с меня плащ, и я, раздетый, шел по колено в крови, и Твой голос горел во мне: «Ты должен идти в город! Ты должен идти в город!»

— Не оставляй меня, Бог, будь со мной, как ты был с Самсоном, когда враги выкололи ему глаза.

В душе у него зазвучала мелодия, которая вырывалась из стиснутых губ, из носа, из каждого сустава и сухожилия.

Молхо натянул на себя плащ и прилег на лежанку.

Под его ногами клубился свет, преграждая ему путь. Столп света летел впереди, вел его по горам и долинам, не останавливаясь ни на мгновение.

Река источала небольшой поток света, который влился в столп и зажег в воздухе золотые и серебряные огоньки, и река не вышла из берегов от такого количества света.

Девушка в цветных одеждах стояла в воде. В ее черных волосах блестело солнце, а между пальцами, тонкими настрадавшимися пальцами, трепетали огоньки.

— Идет Мессия! Идет Мессия!

Одежда на девушке становилась прозрачной, ее окутывала голубая дымка, которая тянулась к столпу света.

— Я не могу больше ждать!

— Что ты делаешь одна в горах, Двойра?

— Я жду Мессию, Шломо, я жду тебя!

— Он придет, моя невеста, он будет с тобой.

— Ждать так долго…

— Укрепись в вере, Двойра.

— Если мир грешен…

— Ему нужна жертва, Двойра.

— Жертва? Я боюсь…

— Не бойся, Двойра, о, если бы Господь выбрал меня. Но у Него есть кандидаты и поважнее — реб Йосеф Каро [39] , весь Цфат [40] .

— Так подойди поближе, мой жених, дай отдохнуть своим усталым ногам после тяжелого пути.

Руки тянутся друг к другу, влекут за собой огоньки света и звуки, миллионы звуков окружают Землю, как радуги.

Железная дверь камеры открылась, впустила внутрь сгорбленную фигуру, снова закрылась, и в замкнутом пространстве раздались слова:

— Не дольше пяти минут!

Незнакомец достал из-за пазухи фонарь, посветил им во все стороны, пока свет, как сглаз, не упал на Молхо.

Молхо сел.

Незнакомец увидел его, подошел и подал пакет:

— Переоденьтесь, реб Шломо Молхо, быстрее. Счет идет на минуты. У выхода вас ждет повозка с лошадьми.

— Я не хочу бежать, реб Юслман!

— Вас сожгут, реб Шломо!

— Молхо уже не раз сжигали, но он сейчас говорит с вами.

— Король безжалостен!

— Инквизиторы в Риме не были милосерднее!

— Вашим приездом в Регенсбург вы усугубили положение евреев.

— Может, так должно было случиться, реб Юслман!

— От чьего имени вы говорите?

— От имени Господа.

— Своим поведением вы подвергаете опасности всех нас.

— А вы, реб Юслман, удлиняете изгнание!

— Об этом никто не может судить!

— Об этом говорю вам я. Ваши поступки удлиняют рабство. В вас говорит худший из язычников. Чего стоит ваша жизнь, жизнь раба, когда его господин в изгнании?

— Чем вы можете доказать мне, реб Шломо, что вы посланник Бога?

— Сегодня же, сегодня же утром вы убедитесь в этом, реб Юслман.

— Я не могу больше оставаться здесь, реб Шломо, опасность велика, король велел мне уехать из города.

Молхо придвинулся к окну, за которым серели полосы рассвета, поднял голову, и его взгляд, неподвижный взгляд больших глаз, горевших над впалыми щеками, упал на сгорбленного Юслмана, на его цветную лату [41] .

— Посланник Божий неуязвим, реб Юслман.

— Да пребудет с вами Бог, реб Молхо.

Дверь тяжело отворилась, разлучив их, и Молхо еще долго всматривался туда, где стоял Юслман, и слушал, как его шаги растворяются в тишине коридора. Окно слегка задрожало. Мимо проехала повозка. Стало еще тише.

Рассвет перенес железную решетку на стену напротив окна, вытянул ее и разрезал на квадраты.

Птичка прыгала из квадрата в квадрат, словно заблудившись в железных прутьях.

Молхо погнался за птичкой, протянул руки, хлопнул ими и остановился, так и не сумев ее поймать.

Его охватила тоска, он пожалел об упущенной возможности спастись от смерти. Душа его рыдала, пытаясь отыскать Бога в темноте. В камере, где рассвет лежал на стенах и на полу и треугольником на лежанке, теперь казалось темнее, чем ночью.

Голод терзал его и лишал божественного слова.

Жизнь, вся жизнь Молхо предстала перед его глазами, точно пылинка, и дразнила его, смеясь, что он так верит в силу мысли, при том что его тело порой не в состоянии справиться с голодом.

Молхо бился о стены, о доски лежанки и извивался, как червяк. Ему показалось, что распутница, сменив крылья на ноги, подползает к нему на четвереньках, он подпрыгнул, схватил ее за шиворот и закричал ей прямо в лицо:

— Это ложь! Тело может освободиться от всего, от всего! Нужно только иметь Бога в сердце!

Он больше не метался с закрытыми глазами по камере. Божественное провидение уничтожило стены, раздвинуло границы. Гематрия, цируф и гемура [42] перебросили мосты, высветили образы, составили божественное имя, сочетали буквы, развернули перед глазами горящий алфавит, и над всем этим стоял Молхо, сплетал и ковал тайные силы, излучая божественный дух, говорил Божьим словом, а все, чего касался его взгляд, обретало жизнь.