Чтение онлайн

Гимназия же царскосельская есть развитие Лицея. Того самого, знаменитого. Лучшие преподаватели, лучшие дети. Пусть Коля учится за себя и за меня, коли уж цесаревичу учиться со всеми невмочно.

Зашла Ольга. Сияет.

— Над всей Германией безоблачное небо, — сказала она.

Вот и славно.

— Papa подписал манифест! — ликующе добавила она.

И перекрестилась не по-девичьи размашисто. От души.

Божьей Милостью,

Мы, Николай Вторый,

Император и Самодержец Всероссийский,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

В годину испытаний, когда братские народы, связанные узами крови и веры, вступают в распрю губительную, Наш священный долг — возвысить глас разума и милосердия.

Отныне Россия провозглашает себя в стороне от брани, раздирающей земли Сербии и Австро-Венгрии. Пусть меч уступит место слову, а ярость — мудрости.

Первейшая заповедь Наша — хранить Россию от бедствий войны, коими пали жертвой иные державы. Не поднимем оружия Мы за пределы Отечества, ибо нет чести в пролитии крови русской ради чуждых распрей. Нейтралитет Наш есть щит, данный Нам Богом для спасения миллионов жизней.

Взываем ко всем воюющим сторонам: положите конец вражде, дабы мир утвердился без аннексий и контрибуций, на началах справедливости и уважения суверенитета. Пусть каждый народ сам устраивает судьбу свою, под сенью креста и закона.

Главное служение Царя — не в славе завоеваний, но в том, чтобы возвеличить Россию трудами мирными, умножить её богатства, укрепить дух народа. Счастье подданных Наших — вот мерило правления Нашего. Сего ради все силы Отечества должны быть обращены на стезю просвещения, развития и благоденствия.

Верьте, чада России: пока Мы на престоле, ни единая капля русской крови не прольётся напрасно. Молитесь со Нами о ниспослании мира Европе, дабы ветры брани не достигли святых рубежей Наших.

Дан в Санкт-Петербурге,

в шестнадцатый день Августа,

в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое,

Царствования же Нашего в двадцатое

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ

17 августа 1914 года, воскресенье

Не время

От вокзала до Зимнего дворца путь недолог, но сколь он значителен в этот торжественный час! Карета, запряженная шестёркой серых в яблоках лошадей, двигалась по петербургским мостовым, словно ладья по волнам истории. По сторонам, застыв в почтительном молчании, стояли подданные — купцы в долгополых сюртуках, мастеровые в засаленных картузах, дамы с зонтиками, украшенными кружевами. В их глазах читалось нечто большее, чем просто любопытство: благоговение, восторг, та почти мистическая преданность, которую лишь один человек на земле мог вызывать — Богом данный Государь.

Конвой Его Величества во всём своём блеске окружал карету непроницаемым строем. Казалось, сама История в этот миг не дышала, затаившись перед великим свершением.

В Малахитовой гостиной, где некогда решались судьбы империй, собрались избранные — те, кому выпала честь стать свидетелями момента, который потомки назовут поворотным. Луч августовского солнца скользнул по золочёным рамам, по бархату драпировок, по строгому лицу Государя, склонившегося над Манифестом. Перо скрипнуло — и вот уже судьба миллионов определена. Затем — шествие в Николаевскую залу, где под сводами, помнившими ещё голос Александра Миротворца, прозвучали слова, которые должны были успокоить, возвысить, объединить. И когда зазвучало «Спаси, Господи», даже самые чёрствые души не устояли: слезы катились по щекам генералов, министров, придворных. И всем почудилось, будто сама Россия в этот миг вздохнула с облегчением. Родила!

На балконе, выходящем на Александровскую площадь, Их Величества предстали перед народом — бескрайним морем голов, платков, шапок. Тысячи, десятки тысяч людей, слившихся в едином порыве. Государь поклонился — и в ответ грянуло такое «ура», что, кажется, дрогнули стены Зимнего. «Единение Царя с народом» — фраза, ставшая штампом в газетах, но в этот миг обретшая плоть и кровь.

А потом — поезд. Опять стук колёс, опять мелькающие за окном то берёзы, то рябины, путники и лошади, бабочки и птички. Царское Село, тихое, уютное, далёкое от столичной суеты.

Весь этот пир духа обошёлся без меня. Я остался во дворце, в своих покоях. Рано мне выезжать, рано. Доктора решили, что сестрам можно, а мне — нет. «Домашний режим», — сказали они. Постель покидать можно, дворец — нет. Впрочем, если честно, не так уж и хотелось.

И всё торжество мне описали девочки, сострадательно смотревшие на меня — пропустил такое событие. Описали высоким слогом, чтобы — прочувствовал.

— Их был миллион! — воскликнула Мария, её глаза сияли, как сапфиры. — И все молились на нас!

— Единодушие поразительное, — согласилась Ольга, всегда точная в словах. — В витринах всех магазинов — портреты Papa и Mama, украшенные цветами. Это Маклаков докладывал.

Да, Маклаков — наши глаза. Сестрам не суждено бродить по магазинам, любоваться витринами, трогать ткани — увы, это не для них. Мальчики охотятся, рыбачат, девочки… девочки мечтают о простых радостях. Инстинкты добытчиков и собирателей — так было написано в «Газетке», и в этом есть доля правды. Селянки собирают грибы, овощи и фрукты, горожанки — ходят по магазинам. Шоппинг. Увлекательнейшее занятие, особенно, если есть деньги. У сестёр денег изрядно, но по магазинам не ходят. И малы ещё, и вообще… По каталогу заказывайте! А хочется самим. Очень. Ничего, и это я изменю — если доживу.