Чтение онлайн

Когда Джо вышел на улицу и пошел искать пристанища, он задумался. Он не собирался так скоро жениться, но, какого черта, надо же в конце концов иметь собственную бабу. Он стал размышлять, что он напишет Джейни, но потом решил, что она не одобрит этого брака и лучше ей вовсе не писать. Жалко, что Джейни стала такой чванной, правда, она зато здорово преуспевает. Когда он будет шкипером, она все одобрит.

Джо провел два месяца на суше. Он каждый день посещал мореходные классы, жил в ХАМЛ, не пил, не играл на бильярде, не позволял себе ничего такого. Жалованья, которое он скопил за два рейса «Северной звезды», хватало на жизнь. Примерно раз в неделю он ездил в Ньюпорт-Ньюс посоветоваться со стариком Перри, который говорил ему, какие вопросы ему будут задавать на экзамене и какие бумаги ему нужны. Джо сильно волновался по поводу своих документов, но теперь у него были уже новые, и, кроме того, он имел рекомендации от капитанов тех судов, на которых служил. Какого черта, он уже четыре года плавает, наверно, он уже неплохо знает, как вести корабль. Он чуть не заболел от волнения накануне экзамена, но, когда он предстал перед старыми морскими волками из комиссии, оказалось, что все не так страшно, как он думал. Когда он наконец получил диплом третьего помощника и показал его Делл, оба они были ужасно довольны.

Получив аванс, Джо купил себе форму. Потом он весь день бегал по порту, выполняя разные мелкие поручения старика Перри, который еще не набрал команды. По вечерам он красил стены маленькой спальни с кухонькой и ванной, которую снял для себя и Делл. Родители Делл настояли на венчании в церкви, и Уилл Стерп, который зарабатывал пятнадцать долларов в день в балтиморских доках, согласился быть его шафером.

Джо чувствовал себя во время венчания ужасно глупо, а Уилл Стерп хватил где-то виски, и от него несло, как из кабака, и кое-кто из ребят тоже был пьян, и Делл и ее родители ужасно злились, и Делл, видно, здорово хотелось выругать его еще во время службы. Когда служба кончилась, Джо заметил, что у него размяк воротничок, и отец Делл начал отпускать шуточки, а ее сестры в муслиновых платьях так хихикали, что он чуть не поколотил их. Они вернулись к Мэтьюсам, и все держались ужасно натянуто, кроме Уилла Стерпа и его приятелей, которые принесли с собой бутылку виски и напоили старика Мэтьюса. Миссис Мэтьюс выгнала их из дому, и все старые карги из Женского Комитета Помощи закатывали глаза и говорили: «Как вам это нравится?» И Джо и Делл сели в такси, которым правил один знакомый парень, и все стали бросать в них рис, и Джо обнаружил, что ему к пиджаку пришпилили бумажку: «Молодожен», и Делл все плакала и плакала, и, когда они приехали домой, заперлась в ванной, и, как он ни окликал ее, не хотела отвечать, и он испугался, что она упала в обморок.

Джо снял новую синюю куртку и крахмальный воротничок с галстуком и ходил по комнате, не зная, что предпринять. Было шесть часов вечера. В полночь он должен был быть на корабле, так как они на рассвете уходили во Францию. Он не знал, что ему делать. Он подумал, что ей, может быть, захочется поесть, и поджарил на плите яичницу с ветчиной. Когда все остыло, а Джо ходил взад и вперед и вполголоса ругался, Делл вышла из ванной как ни в чем не бывало, свежая и розовая. Она сказала, что есть ей не хочется, а пойдем-ка лучше в кино.

– Но, солнышко, – сказал Джо, – я же в двенадцать ухожу в плаванье.

Она опять заплакала, и он покраснел и ужасно смутился. Она прижалась к нему и сказала:

– Мы не будем сидеть до конца. Мы вернемся вовремя.

Он обхватил ее и начал тискать, но она решительно отстранила его и сказала:

– Потом.

Джо не мог смотреть на экран. Когда они вернулись домой, было уже десять. Она позволила ему раздеть ее, но сейчас же прыгнула в кровать и завернулась в простыню и захныкала, что боится забеременеть, пускай он потерпит, покуда она разузнает, как избежать беременности. Она только и позволила, что полежать рядом с ней, а потом оказалось уже десять минут двенадцатого, и ему пришлось наспех одеться и бежать в порт. Старый негр перевез его на лодке к пароходу. Безлунная весенняя ночь пряно пахла. Он услышал над головой курлыканье и прищурил глаза, пытаясь разглядеть птиц, пролетавших под бледными звездами.

– Это гуси, хозяин, – тихонько сказал старый негр.

Когда он взобрался на палубу, все принялись дразнить его и говорить, что он ужасно осунулся. Джо не знал, что сказать, и стал хвастать, и отшучиваться, и врать почем зря.

дождевые капли падают одна за другой с конского каштана над беседкой на стол в пустынном саду пивной и размокший гравий и мой стриженый череп по которому осторожно скользят взад и вперед мои пальцы ощупывая пушистые шишки и впадины

весна и мы только что купались в Марне выше по берегу где-то за жирными тучами на горизонте стучат молотком по жестяной крыше в дождь весной после купанья в Марне этот стук молотка где-то на севере вколачивает в наши уши мысль о смерти

хмельная мысль о смерти просачивается в весеннюю кровь пульсирующую в сожженной солнцем шее вверх и вниз по животу под тугим кушаком зудит как коньяк в пальцах моих ног и ушных мочках и пальцах поглаживающих пушистый коротко остриженный череп

робкие щекочущие пальцы ощупывают очертание твердого бессмертного черепа под мясом скелет с черепом в очках сидит в саду под сияющими редкими дождевыми каплями в новой защитной форме в моем двадцатилетнем теле которое плавало в Марне в бело-красных полосатых трусах в Шалоне весной

Когда Дик был маленький, он ничего не знал о своем отце, но по вечерам, готовя в своей каморке на чердаке школьные уроки, он иногда думал о нем; он кидался на кровать и лежал на спине, пытаясь вспомнить, как он выглядел, и Оук-парк, и что было до того, как мама стала такой несчастной и им пришлось перебраться на Восток и поселиться у тети Беатрисы. Пахнет вежеталем и сигарным дымом, и он сидит на спинке коврового дивана рядом с толстым мужчиной в панаме, и, когда тот начинает хохотать, диван трясется: он хватается за папину спину и колотит его по руке выше локтя, и мускулы на руке твердые, как стул или стол, и, когда папа хохочет, смех эхом отдается у него в спине. «Дики, убери грязные ноги с моего костюма», и он ползает на четвереньках в солнечных лучах, льющихся сквозь кружевные занавески, и пытается сорвать с ковра большие, пурпурные розы; они все стоят перед красным автомобилем, и у папы красное лицо, и он пахнет подмышками, и кругом появляется белый пар, и все говорят: «Предохранительный клапан». Папа и мама обедают внизу, и у них гости, и вино, и новый лакей, и, должно быть, всем очень весело, потому что они беспрерывно смеются, и ножи и вилки все время стучат «клик-клик»; папа ловит его – он подглядывает в ночной рубашке из-за портьер – и выходит к нему ужасно веселый и возбужденный, от него пахнет вином, и он шлепает его, и мама выходит и говорит: «Генри, не бей ребенка», и они стоят за портьерами и шипят друг на друга сдавленными голосами, потому что рядом гости, и мама хватает Дика и несет его, плача, наверх, на ней вечернее платье, все в кружевах и рюшках, с большими шелковыми буфами; от прикосновения к шелку у него ноют зубы, мурашки бегают по спине. У него и у Генри желтые пальто с карманами, как у взрослых, и желтые кепи, и он потерял пуговку со своего кепи. И все время солнце и ветер. Дик уставал и слабел, когда пытался вспомнить все это, и был до того захвачен, что никак не мог сосредоточиться на завтрашних уроках, и доставал «Двадцать тысяч лье под водой», спрятанные под матрацем, так как мама отнимала у него все книги, не имевшие прямого касательства к урокам, и сначала только заглядывал в книгу, а потом забывал за чтением все на свете и назавтра не знал ни одного урока.