1993
Шрифт:
– Ты закусывай! – сказала Лена беспокойно.
– За народ только и знают что трещат, – Игорь раздраженно захрустел квашеной капустой. – А надо вперед идти. Чтоб по-человечески жилось. Да? – Дожевал, громко проглотил. – Да или нет?
– Да, да, нет, да, – передразнил Виктор.
– Ты что? – Игорь неприветливо поднял бровь.
– Так ведь голосовал?
– Да мы разве помним? – вмешалась Света. – Вроде мы и не ходили… Мы ж в этот день…
– Ходили, – перебил муж. – Голосовали. Да, да, нет, да. За Ельцина. За новую Россию. Без красной сволочи. Я сам свой ствол достану, если что.
– А я тебе раньше топором башку срублю, – сказал Виктор внушительно, налил и выпил.
Все притихли.
Ребенок на руках женщины тревожно заскулил.
– Во! – Старик из Хотькова показал Тане большой палец. – Лихой у тебя папаня!
– Не слушайте его! – зачастила Лена. – Свихнулся он! Всё время съезды смотрит!
– Помяните мое слово! – Виктор налил еще и обвел всех загоревшимся взглядом, точно произносит тост за победу. – Желаю вам… Всем вам желаю, на шкуре своей… Всем вам… Тошно с вами! Один человек живой, и ту прогнали! Старуху! А все сидят, мол, так и надо… – Еще выпил.
– Ты чего хамишь? – спросил Игорь сипло.
– Прекратите вы! – испуганно вскрикнула Света. – Мы зачем собрались? Мы мамулечку мою поминаем… И так тяжело, а вы…
Младенец зарыдал. Державшая его женщина встала и закачала свертком из стороны в сторону, издавая шипящие звуки.
Виктор волком смотрел на Игоря. Вскочил:
– Пора!
Он вытаращился на дочку, перевел бешеные глаза на жену. Развернулся, пошел по коридору.
– Бескультурье, – проскрипел старик из Хотькова.
– Опасно… Вдруг чего… – Лена глотала звуки. – Нажрался, скотина! Я ему завтра устрою!
Было слышно: Виктор, чертыхаясь, возился с замком.
Лена поцеловала Свету, потрепала по стриженой макушке Игоря.
– Простите! Стой ты!
Побежала.
– До свидания! – звонко сказала Таня и тенью метнулась за матерью.
Виктор недолго был во власти алкоголя, а всего верней – просто выделывался.
От выпитого он не столько даже раскраснелся, сколько порыжел, весь превратившись в одну яркую веснушку. Он пританцовывал, раскачиваясь и подлетая тучным телом, пристукивал башмаками и тоненько блаженно повизгивал, как младенец на материнских руках. В узком и длинном небе над переулком давились облака.
Лена твердила ему главное, что ее мучило и жгло:
– Витя, ты дальше не пей! Ты дальше только не пей, ладно? Витя! Пойдем вон в тот дворик! Посидим! Таня водички купит. И поедем потихоньку…
Переулок был практически пустынен, и это окрыляло Виктора счастливым чувством беспредела.
Напротив старинного дома, который только что покинули Брянцевы, стоял особняк. На внушительной деревянной двери под козырьком тусклым золотом переливалась табличка с черными крупными буквами “Московская Патриархия”. Поодаль меж двумя окнами, укрытыми белоснежными занавесками, на выпуклом квадрате стены была наклеена листовка, желто-лимонная, вероятно, от солнца, длительного висения и клея. Сверху в половину листовки была черно-белая фотография: молодое, стыдливо-блудное лицо, туника вроде простыни и головной убор вроде полотенца, как некоторые женщины накручивают на волосы, выйдя из ванной. В левой руке богиня держала жезл, а правой благословляла.
Виктор коснулся ладонью губ, чмокнул, сделал размашистое движение рукой и всей пятерней хлопнул по листовке:
– Мадам, пойдемте танцевать!
– Тебя милиция заберет! – Лена воровато оглядела переулок.
– Ты чего нос воротишь? Не ревнуй меня к ней! Это же кар-тин-ка. Ее ж твоя мачеха и клеила. Нет Валентины, а бумажка висит!
Дверь особняка открылась, на порог выкатился плотный мужичок в костюме и закурил, буровя их пытливым взглядом.
– Пап, пойдем! – жалобно позвала Таня.
– Дочери бы постыдился! – сказала Лена.
Виктор запрокинул голову к облакам, как будто высылая в небо невидимые стрелы безумия. Вернув голову, сказал с безоружной зевотой:
– Да чо вы прилипли, как репей. Идем!
Он пошел быстро и увлеченно, точно бы к какой-то цели. Лене и Тане ничего не оставалось, как следовать за ним в дурманном запахе водки.
– Папа, не беги так! – говорила Таня, заглядывая отцу в его решительное, неожиданно монументально затвердевшее лицо.
– Пускай проветрится! – возражала Лена. – Чего теперь Кузяевы скажут? Я им хвасталась: “Молодцом Витечка, пить умеет, а уж если пьет, то не пьянеет”. Вот тебе и Витечка! – Она начинала пилить мужа, улавливая, как он теряет хмель. – И время нашел: маму мою вторую хороним… А он… Всех нас разом загнать в гроб решил…
Виктор, не отвечая, свернул на Пречистенку и пошел в сторону метро “Кропоткинская”.
– Мы домой поедем, да, пап? – спросила Таня.
– Попробуй мне бутылку взять! – сказала Лена. – Сама в милицию сдам.
Перешли по зебре, остановились у метро.
– Если что не нравится – не смею задерживать! – щедрым волнообразным жестом Виктор указал влево. – До вокзала по прямой! Дорогу знаете!
– Пап, я с тобой! – сказала Таня. – А ты долго еще хочешь гулять, а, пап?
– Танечка, а ты Красную площадь видела? – спросил он с чувством.
– Маленькой.
– И я давно… Ну что вы как неродные? Когда еще всей семьей по Москве пройдемся! И не скандалил я ни с кем. У них свое мнение – у меня свое. Ну тошно мне с их мнением рядом сидеть!
– А со мной тоже тошно? – спросила Лена требовательно.
– Мне тебя одной с твоим мнением хватает. Одна – ладно. А больше – уже тошнит! – Виктор подался к жене, ласково и сурово ухмыляясь, и протянул руки, обнимая воздух вокруг нее.
– Пап, я мороженого возьму? – спросила Таня.
Через минуту пошли дальше. Таня лизала из оранжевой обертки химически-свекольный лед и думала: “Как это, был человек и нет? Куда люди деваются? Неужели все умрут?” – и уже знакомый холодок щекотал ее сердце. Лена, замолчавшая, с чем-то внутренне согласившаяся, шла нахальной походкой курортницы, выдвигая вперед плечи. Виктор продолжал идти целеустремленно, но более спокойно, всё еще похожий на большую, но уже побледневшую веснушку.
– Это Пушкинский музей, помнишь, Таня? – кивнула Лена. – А справа бассейн был. Здесь снова храм обещают построить. Его коммунисты взорвали.