Чтение онлайн

Минчин: Хороший спектакль?

Табаков: Ну, мне трудно говорить. Для меня это имело смысл, когда играла моя дочь. Тогда в этом что-то было: яйцо в яйце. Если говорить об организационных каких-то делах, то на протяжении всего этого времени я же был введен в правление Олегом еще будучи студентом третьего курса. Я отвечал за административные дела в том самом молодом «Современнике», который назывался Студией молодых актеров. И все это время я был в правлении. Практически на протяжении с 1956-го по 1970 год, пятнадцать лет. И когда Олег ушел во МХАТ, то я решил стать директором – не главным режиссером, а руководителем театра, что я и сделал. Очень быстро уничтожил художественную коллегию, коллективного главного режиссера. Потому что это абсурд, театр – автократическая территория. Никаких демократий быть не должно, не может быть! Когда я понял, что Галя Волчек должна быть главрежем, то довольно долго занимался тем, чтобы еврейка, не член партии – кстати, тогда Гришин ко мне благоволил – была назначена, и я добился.

Минчин: Вы считаете, что правильный выбор сделали?

Табаков: Да! Нет, нет, тот «Современник», который есть, это очень специфический организм.

Минчин: Сегодня?

Табаков: Сегодня и тогдашний. Там были представлены прежде всего интересы людей, которые его основали: И. Кваши, Л. Толмачевой, Е. Евстигнеева. Но мои интересы сильно отличались от их интересов, потому что я уже думал, что будет дальше. Из тех, кто тогда был, я был наиболее успешный. Ну, Женя и я, Олег, кстати, всегда выделял нас – Евстигнеева и меня. Ему, наверное, так казалось справедливым. И когда Олег поставил вопрос, что он уходит, то только потому, мне кажется, что мы с Женькой сказали «нет», основная часть труппы сказала «нет». В этом, конечно, был еще обман. Ефремов предлагал всем перейти во МХАТ, но я-то понимал, что всех не взяли бы. Взяли бы человек 5–7, максимум 10, а все остальные должны были пойти на улицу. А я уже к этому времени пятнадцать лет жизни отдал этому театру, лучших причем. Тогда мы с Женькой сказали «нет». И остались, но, правда, через полгода Женька ушел.

Минчин: Во МХАТ?

Табаков: Да. Оставив меня одного. Мы вернулись как раз из поездки в Румынию и Болгарию, и он ушел – зимой.

Минчин: Вам нравилось, что Волчек ставила?

Табаков: Ты знаешь, мне очень нравились и «Обыкновенная…», и «Двое на качелях», и «На дне». Потом ее работы нравились мне то меньше, то больше.

Минчин: Года два-три назад попытался пойти в «Современник», памятуя тот «Современник» – семидесятых. Я ушел с трех спектаклей.

Табаков: Это вопрос другой. Это другие ритмы, это другой театр, это время другое. Это очень важно. Сейчас я тебе могу объяснить, что же различало мои интересы и интересы моих коллег, почему я, будучи снабжен такой провинциальной хитростью или провинциальной мудростью – назови как угодно, вовремя сообразил, что менять «Современник» бессмысленно. Его можно было бы поменять, если бы я взял на себя всю полноту художественного руководства…

Минчин: Вы не хотели стать режиссером?

Табаков: Нет.

Минчин: Но все равно вы пришли к этому?

Табаков: Это вопрос другой. Начал я с нуля. Все, что я сделал. Я начал в первый год репетировать пьесу Вампилова «Старший сын» по ночам в том «Современнике», на Маяковской. Но Жора Бурков, который у меня играл главную роль, ушел в театр Станиславского и дело распалось. А Вампилов – как раз тот автор, как мне кажется, которого я понимаю, знаю, чувствую, ощущаю.

Минчин: Жалко, что он мало написал.

Табаков: Я думал, и у меня эта способность есть. Я думал уже дальше.

Минчин: Как в шахматах, на несколько ходов?

Табаков: По сути дела, я хотел студию привести в «Современник». Это должно было стать новым поколением в «Современнике». Возможно, тогда эта молодая кровь и обновила бы театр. Но тогда Гришин один раз перекрыл мне кислород, второй раз, третий раз… Я пришел в «Современник» и сказал: «Ребята, возьмите нас. Будем все выполнять, что нужно театру, а за это будем по ночам готовить свой репертуар». У нас к этому времени было уже пять спектаклей. На что мне Галя сказала, что ты вот такой увлекающийся, сейчас тебе это, потом тебе то – и отказала. Я это запомнил, конечно.

Минчин: Когда это было?

Табаков: В 1980-м.

Минчин: Вот то, что сейчас стало театром-студией?

Табаков: Я начал учить детей.

Минчин: Кто были первыми?

Табаков: Игорь Нефедов, Миша Хомяков, Сережа Газаров, Валя Мищенко, Лена Майорова, Маша Овчинникова, Шиманская Марина, Лариса Кузнецова. Я тебе скажу, если выстроить сто лучших актеров России в возрасте от двадцати пяти до тридцати, то, боюсь, что человек 30 будут мои ученики.

Минчин: Надо радоваться!

Табаков: Я просто говорю, что я их для себя готовил, справедливости ради, надо сказать.

Минчин: А подвал с 1974 года?

Табаков: Нет, с 78–79-го. Недавно одна девушка из историко-архивного института (помогает разбирать наши завалы) принесла из ЦК такую бумагу, которая говорит об интересе ЦК КПСС к происходящему в подвале. Короче говоря, это начинание отличалось, наверное, от других безобидных начинаний. Наверное, был прав по-своему Гришин, чего ж, как говорится, было позволять – такие вещи надо закрывать. Оргвыводы. Ректору ГИТИСа «ставят на вид». Первый спектакль был достаточно программным. Затем последовала моя постановка «Две сестры» Володина.

Минчин: Вы первый раз режиссировали?

Табаков: Нет. Первый раз в 1969 году в старом «Современнике», когда там набрали студию, набрали плохо и учили плохо и надо было грех покрывать. И вот Витя Сергачев, Галя Волчек, Мила Иванова и я сделали по дипломному спектаклю. Я, в частности, делал гоголевскую «Женитьбу». Это был спектакль, напрочь отринутый «Современником» как спектакль еретический и т. д., и т. п. Я взял его и повез в Иркутск, в Сибирь. Там он очень успешно прошел. Это было сразу через год после того, как был самый мой большой театральный успех в жизни, когда я играл Хлестакова в Праге. Это был 1968 год – «пражская весна». В 1969 году я первый раз поставил спектакль. Хотя тоже неправда. Я первый раз сделал «Белоснежку и семь гномов», сказку, которую написал вместе с Левой Устиновым в 1961-м, но выпускал тот спектакль Олег Ефремов. Потом «Две сестры» Володина, потом пьеса Кучкиной «Страсти по Варваре». А потом К. Райкин и А. Дроздин поставили замечательный спектакль, который обогнал время напрочь, назывался «Прощай, Маугли». До сих пор нет такого спектакля. Ребята выросли. Это был очень странный, пластический в основном спектакль с зонгами.

Минчин: По Брехту?

Табаков: Не совсем по Брехту. Брехт достаточно рассудочный, а это чрезвычайно эмоционально. И последний спектакль тогдашней студии – англичанина Бари Кифа. Пьеса шла очень много раз. Более 300. Три поколения исполнителей в ней сменились. Вот, собственно, с 1979-го здесь регулярно идут спектакли – пятнадцать лет.

Минчин: Когда вы во МХАТ перешли?

Табаков: 1983-й год. Конец 1982-го.

Минчин: Как «Современник» отнесся?