Чтение онлайн

— Ты думаешь? Честно говоря, мне сейчас не до драк. Так только, по привычке. Ты это хотела мне сказать?

— Нет.

— А скажешь?

— Скажу. Но ты и так знаешь.

— Не знаю.

— Знаешь, Марек. Да.

— Людка! Это правда? Правда?

— Правда.

— Людка! Я ведь с седьмого класса!..

— А я с девятого. С начала девятого.

— Людка… Ты не будешь смеяться?

— Никогда. Над тобой — никогда.

— Помнишь, ты мне как-то измерила голову сантиметром? Я тогда ревел всю ночь. Думал, ты меня считаешь полным кретином.

— Теперь я понимаю, что никогда так не думала.

— Я ведь раньше ходил в бассейн на Конвикторской.

— Здорово там было?

— А во дворец перешел, чтобы тебя почаще видеть. Но заниматься в биологическом кружке и был просто неспособен. И потом, я боялся, что ты догадаешься, смеяться будешь.

— Я рада, что теперь ты больше не боишься.

— Потому что видел вчера, как ты нарочно перевернула байдарку. Еле-еле справилась.

— Да. Нарочно. Я хотела, чтоб ты вернулся. И не знала, что ты оглядываешься.

— Людка, я теперь на лодке напишу по-настоящему… Ладно? Я раньше думал знаешь как назвать? «Прелюдия». Не просто «Прелюдия», а «Пре-Людия».

— Он, нет! Дома меня зовут «Людик», а тут вдруг какая-то «Людия».

— Тогда «Кон-Тики».

— Откуда ты знаешь?

— Так ведь ты два года носишь эту книжку в портфеле. Весь восьмой и девятый класс.

— Нет, «Кон-Тики» не надо. Мы должны придумать свое название. Свое какое-нибудь слово.

— Отлично. Подумаем вместо. А куда мы поплывем?

— Куда захочется. По всем морям.

— Давай запишемся к водникам!

— Давай. А куда ты пойдешь после школы?

— В археологический или на факультет электроники; или далекое прошлое, или будущее.

— Если ты будешь заниматься электроникой, то не сможешь поехать в экспедицию по Амазонке.

— Ну, почему? А можно еще вот так: инженер-связист по образованию и археолог-любитель.

— Верно! Но мы все это еще обдумаем, время есть — целых два года.

— Людка… биологию я изучать никак не могу. Ну, скучно мне, я пробовал. На тройку вытяну, а больше никак. И знаешь, это, наверно, так и должно быть — работать вместе, но каждый в своей области.

— Ты прав. Так и должно быть.

— Людка… но я боюсь. Я ведь серьезно. И все, что сейчас говорю, это серьезно.

— Я тоже серьезно. По-моему, такие вещи нельзя говорить несерьезно. Марек, я уже столько лет живу на свете и только со вчерашнего дня… только со вчерашнего…

Абанович сболтнул мимоходом, не думая, а попал в точку. Для Людки действительно началась новая эра. Когда начальник лагеря (в школе он преподавал военное дело) уводил ребят на занятия по строевой подготовке или стрельбе, Людка усаживалась на мостки и глядела на озеро, туда, где все началось. Сенсационная новость: «Людка дружит с Мареком» — недолго волновала умы; дня через два все привыкли, и некоторые девчонки уже пророчили этой дружбе скорый конец.

Но Людке некогда было об этом думать. Долгие разговоры с Мареком, в которых было так много нового, значительного, лагерные дела — все это поглощало ее без остатка.

По вечерам, после линейки, когда горнист протрубит отбой, они с Мареком тихонько выскальзывали из палаток, садились, свесив ноги, на мостки и смотрели на блестящую поверхность озера.

Иногда они совсем не разговаривали от волнения, слова застревали в горле, замирали, были просто не нужны, не имели смысла; даже шепотом, тихонько — все равно это было бы не то, не то и могло разрушить, разбить что-то хрупкое и прекрасное.

А когда Людка возвращалась в свою палатку и ныряла в постель, какая-нибудь из девчонок обязательно просыпалась и сонно, но с жадным любопытством спрашивала:

— Ну как, целовались сегодня?

— Нет, — отвечала Людка.

— Тогда что же вы там делаете? Ну и шляпа этот Корчиковский, а ведь по виду не скажешь!

Ну, что ей, такой, объяснишь? Оставалось только пожать в темноте плечами. И не обижаться. Людка хотела быть справедливой и считала, что в данном случае осуждать и презирать было бы неумно. Ей хотелось быть лучше всех на свете — и она в самом деле становилась как бы лучше, терпимее к другим. Ни одна из девчонок не может этого понять и не поймет, пока сама не переживет такого же. Ведь и Людка, если бы две недели назад какая-нибудь подружка сказала ей: «Месяц гляделся в озеро, ночная птица кричала «пить, пить», изредка всплескивала в воде рыба, мы вслушивались в звуки далекого города, и моя рука была в его руке…» — постучала бы пальцем по лбу. Просто тем любопытным девчонкам, которые просыпаются и задают вопросы, еще не довелось пережить этого, но когда-нибудь и они будут сидеть на мостках и перестанут спрашивать. А может, у каждого это по-другому? Тогда Людка начинала всех жалеть и чувствовала себя единственной, избранной, ее переполняло ощущение такой легкости и силы, что хотелось сейчас же, немедленно, совершить что-нибудь прекрасное и необыкновенное.

Но почему все-таки Марек не хотел ее поцеловать? Ведь она ему нравится по-настоящему, в этом нет никакого сомнения. Он угадал, почему Людка перестала смеяться, и сказал, что впервые обратил на нее внимание именно из-за ее немножко торчащих зубов. И они долго смеялись над этим вместе. А когда Людка сказала, что Стефан советовал ей глодать древесную кору, они прямо чуть не лопнули со смеху. Все представляли себе, как Людка, стоя — или сидя, или на коленях, или лежа — под деревом, грызет кору. А один раз они купались, и ресницы у Людки намокли, и Марек сказал, что у нее удивительные и красивые ресницы. Значит, она ему нравилась, а между тем он даже до ее руки ни разу не дотронулся; они и не здоровались за руку, просто подходили друг к другу и говорили: «Привет».

И вот однажды вечером, когда они сидели рядом на мостках и молчали, Людка выдавила из себя:

— Марек, если ты хочешь меня поцеловать, я тебе позволяю.

Эту фразу она перед тем повторяла про себя сто раз, чтобы в решающий момент не заикнуться и не поперхнуться.

— Хочу, — сказал Марек, и стало так тихо, будто вот-вот должно было случиться что-то страшное.

Он наклонился к ней и коснулся ее щеки. Потрясенная этой тишиной и ожиданием, Людка закрыла глаза — и вдруг судорожно разрыдалась. Марек руками вытирал ее заплаканное лицо и тихо повторял:

— Не плачь, Людка, пожалуйста, не плачь.

А когда Людка посмотрела на него, она увидела, что и его глаза полны слез. Теперь она коснулась пальцами его щеки, и больше они не разговаривали. Он только снял с себя свитер и накинул ей на плечи.

Вопрос о названии лодки обсуждался целый месяц, и в конце концов решили, что не надо ничего личного, а лучше что-нибудь патриотическое. Про себя они и так знают, а тут всему миру станет известно, что двое молодых (читай: и смелых) поляков отправляются… Ну, там будет видно, куда отправляются и с какой целью.