30 июня
Шрифт:
— Ты чего с будильником-то сотворил, Боря?
— Да ведь он всё равно был сломанный, тёть Кать!
— Сломанный… Починить можно было…
— Ну вот я и починил.
— Ничего себе починил!
— Ничего, теть Кать. Я только стрелки снял. Пусть послужит во славу науки, а потом я стрелки назад поставлю, и будет он у тебя тикать, как новенький. Правда, Мурёна?
Кошка в ответ муркнула, сладко зевнула и растянулась на диване. Она тоже считала, что старый будильник — вполне оправданная жертва во славу отечественной астрономии. Что будильник — наука порой требовала ещё и не таких жертв.
— Возможно, Мурёна тебе и поверит… Я вот сомневаюсь…
Борис про себя усмехнулся. Тётя Катя и ворчала-то не сердито, не то, что родная мама. И разумеется, для любимого племянника ей было не жалко старого будильника английской работы, здоровенного, как кастрюля.
Студент ещё раз оглядел свою работу. Стекло у будильника было снято, вместо стрелок красовался тонкий деревянный шкив, собственноручно выточенный Борисом из кружка, прикреплённого к колесу тётушкиной швейной машины, использованной племянником на манер токарного станка.
Лезть в астрогид Борис не решился — всё-таки ценный механизм. Астрогид компенсировал суточное вращение Земли, и хватит с него. Будильнику же предстояла гораздо более почётная задача — вести телескоп вслед за траекторией небесного «гостя». А чего? Всё гениальное просто — надетый вместо секундной стрелки маленький шкив наматывает на себя нитку, которая и приводит в движение телескоп. Цапфы телескопа были столь хороши, что инструмент свободно можно было сдвинуть лёгким касанием мизинца, и здоровенному будильнику, тикавшему так, что вздрагивал стол, такая задача была вполне по силам.
— Я пошёл на чердак, тёть Кать. Испытаю устройство.
— Давай-давай, Эдисон. Машинку швейную только больше не трогай, прошу тебя. Сломаешь, как шить?
— Всё будет отлично, тёть Кать! — племянник чмокнул тётушку в щёку.
— …Хррот, можно тебя отвлечь?
— С каких это пор командор спрашивает разрешения на разговор? Отныне ты должен приказывать. Слушаю и повинуюсь, о величайший.
— Не юродствуй, пожалуйста. Есть разговор. Я зайду в рубку?
— Разумеется.
Экран погас. Хррот почесал между ушей. Это неспроста. Командор что-то почуял, вон как жмурился тогда, старый хищник…
Дверь бесшумно уехала в сторону, и в рубку вошёл Иахрр. Подождал, пока закроется дверь. Подошёл, сел в соседнее кресло.
— Что случилось, Хррот?
— Не понял… — прищурился капитан.
— Всё ты понял, не такой уж тупой. И я тоже. Выкладывай.
— Здесь не кухня, Иахрр, и я тебе не раздаточное окно автоповара.
Иахрр царапнул обивку кресла.
— Хорошо. Давай рассуждать логически.
— Давай. Только недолго и не очень забористо. Извини, я от этих бессменных вахт просто дурею. Сплю в кресле, ем в кресле…
— Ну вот с этого и начнём. Почему ты отстранил Вахуу от работы?
— Ты недоволен? У тебя избыток оррков?
— Не придуривайся.
— Я не придуриваюсь. Вахуу дважды оставил корабль без маскировки. Если бы эта планета была не столь дикой, сценарий нашей экспедиции уже был бы полностью переписан. Если бы вообще она не закончилась. Этого мало?
— Ну допустим… Причина отключения известна?
— Причина очень простая — не каждый может сутками таращиться на чужую планету, висящую перед носом, и не сделать ни единой ошибки. Всё остальное — следствия.
— Вахуу опытный пилот, и никогда не был разгильдяем.
— Если бы он был разгильдяем, он бы тут не оказался. Просто всему есть предел. Я должен быть абсолютно уверен, Иахрр.
— А в себе ты абсолютно уверен?
— В себе я уверен абсолютно. Извини, мне бы отдохнуть…
— Ладно. Наш разговор не окончен. Просто отложен.
— Всегда рад тебя видеть.
Будильник лязгал, как кузнецы в кузнице, но с порученной ему необычной работой справлялся — тонкая шёлковая нить, невидимая в темноте, плавно тянула трубу телескопа, и звёзды проплывали в поле зрения коротенькими частыми толчками.
Борис в очередной раз поменял замылившийся глаз. Тётушка не скрывала своего довольства — племянник, поначалу так неистово принявшийся за астрономические наблюдения, совсем охладел к этому делу. Спал, гулял, помогал по дому, а то и просто болтал с тётушкой, даже читал ей вслух. А на чердаке сидел хотя и еженощно, но совсем помалу — должно быть, по старой привычке…
Борис усмехнулся. Тётушка в чём-то права. Теперь его не интересовали неподвижные далёкие звёзды. Его интересовал «гость». Звёздный корабль подтвердил свою репутацию, вновь появившись в точности там, где и должен был появиться, исходя из законов небесной механики. Так какой смысл сидеть на чердаке ночи напролёт? Нормальные люди приходят встречать поезд, сообразуясь с железнодорожным расписанием.
Ответа на его телеграмму не последовало. Борис долго мучился, соображая, посылать ли следующую, о новом появлении «гостя». И когда принял решение не посылать, испытал вдруг странное облегчение. Бог с ней, со славой, с этой избалованной капризной девицей. Пускай её руки добиваются другие. У него есть тайна. Своя собственная тайна, известная только ему. Сейчас он даже жалел, что послал ту телеграмму. Не поверили, и хорошо.
Мурёна фыркнула, соскочила со стула и растворилась во мраке чердака. Кошка была разочарована техническим новшеством, внедрённым студентом — она вообще не одобряла шумных механизмов.
Труба телескопа уже почти легла горизонтально — небесный гость уходил из поля зрения. Сегодня он так и не показался. Ну что ж…
Борис замер от внезапно осенившей мысли. Поднял руку, стукнул себя кулаком по лбу, шёпотом выругался. Олух! Какой же он олух!
Корабль прилетел. Звёздный корабль — не инертное небесное тело, он имеет двигатели. Какое ему дело до законов Иоганна Кеплера и сэра Исаака Ньютона? Он может выбрать любую орбиту, какую заблагорассудится. Он может менять их по десять раз на дню, как светский хлыщ перчатки и галстуки. То, что он до сих пор не поменял орбиту — просто невероятное везение для Бориса. Как и первоначальное обнаружение его, если разобраться.