Чтение онлайн

Он подумал об этом, запихивая книгу обратно в шкаф. Подумал и о том, что пора одеваться. У постели поблескивали новые шевровые сапоги. И он пожалел о старых, разношенных, со стертыми каблуками и подошвами.

Так и не добравшись до лекарства, сидел на постели, одевался рядом с измятым письмом.

«Не понимает в политике этот трусливо не подписавшийся еврейчик. Наверняка не оставил обратного адреса на конверте… Лесть, даже самая грубая, необходима. Необходимо, чтобы этот народ имел объект поклонения вместо бога. Поймет, когда совсем скоро отправится эшелонами вместе со своей мамой, всей суетливой еврейской нацией, путающейся вроде Троцкого в ногах у истории, навсегда уберется подальше отсюда, на Дальний Восток… Нечего разгуливать вокруг Кремля! С другой стороны, ведь подохнет».

Он подсел к столу, где на скатерти рядом с графином воды лежала подложенная вчера секретарем папка самых неотложных дел. Отыскал в ней секретное постановление Политбюро о высылке евреев и вывел в верхнем углу первой страницы: «Доставить живыми до места назначения не меньше 50%. И. Сталин».

Теперь нужно было встать, чтобы пойти за лекарством.

До его смерти оставалось еще пять дней.

На протяжении полувека эта история зачем-то всплывает в сознании. Время от времени словно одергивает меня, заставляет вспомнить.

Малиново–красное солнце с ярко–голубого неба освещает стены домов, утренних прохожих. Если не опускать взгляда, не видеть тротуары, покрытые снегом, не чувствовать лютого январского мороза, можно подумать, что наступил апрель. Кажется, ноздрей коснулся неповторимый запах ранней московской весны.

Мне девятнадцать лет. Иду по Неглинке в черном пальто, кепке. Куда и зачем— не помню. Зато хорошо помню, как от мороза деревенеют уши, коченеют ноги в ботинках. Непонятная сила вдруг заставляет свернуть с пути, примкнуть к небольшой группе толпящихся поблизости от нотного магазина замерзших людей, увязаться за ними на заседание районного суда.

Какого рожна? Зачем? Случайные люди, преимущественно старики и старухи, сползлись сюда не столько погреться, сколько в ожидании дармового развлечения.

— Подсудимый Михайлов Сергей Иванович, признаете себя виновным? — спрашивает женщина–судья.

Он сидит у стены за решеткой на позорной скамейке, тщедушный человек в потертом костюме, со сбившимся набок галстуком, дрожащей рукой поправляет очки на лице. У клетки скучает милиционер.

— Встаньте, подсудимый! Вы признаете себя виновным?

Встает.

— В чем? В том, что люблю дочь, свою Машеньку? Что прописал на своей площади жену, а теперь, пока уезжал на два месяца в командировку на Север, она завела себе хахаля, и они хотят отнять комнату в коммунальной квартире?

— Врет! — вскакивает с переднего ряда женщина с шапкой белесых, крашенных пергидролем волос. — Все время пристает к Маше, живет с ней! Скажи, Маша, скажи!

— Живет, — заученно подтверждает невзрачная девочка лет восьми, привставая рядом с матерью.

— Как именно живет, Маша? Расскажи подробно. Расстегивает штаны?

— Нет. Как приедет, сажает меня на плечи, носится по комнате. Подбрасывает.

— Не только! — визгливо вмешивается мать. — Расстегивал брюки? — Да, — подтверждает девочка.

— Переодевался при мне в домашние штаны.

— Все-таки не понимаю, — говорит женщина–судья. — Вставлял он член в ее влагалище, или нет? Или придется откладывать и назначать медицинскую экспертизу?

— Да что тянуть? — подает голос плешивый верзила, сидящий рядом с девочкой и ее матерью, вероятно, тот самый хахаль. — Прижать гниду на полный срок, и делу конец!

Кто-то из стариков аплодирует.

— Вставлял или не вставлял? Расскажи, Машенька, мне и народным заседателям.

…Стон выводит меня из оцепенения. Выламывая себе пальцы рук, тщедушный подсудимый от бессилия и ужаса стал еще меньше. Почему-то этот русский Сергей Иванович Михайлов на глазах становится похож на замученного еврея, каких я видел в кинохронике о нацистских лагерях смерти.

— Вставлял или не вставлял? — не унимается судья.

— Это вас надо судить! — вскочил, ору срывающимся голосом. — Как можно при девочке, при ребенке? Неужели не ясно, что затеяла эта тварь?!

— Кто вы такой? Выведите из зала!

Милиционер выпихивает меня вон. Последнее, что, обернувшись, вижу— затравленный, устремленный прямо в душу взгляд.

Мне понадобилось отыскать одну из своих давних рукописей. В полутьме кладовки искал среди старых, потрепанных папок. Наконец, нашел, перенес в комнату, на столе развязал тесемки.

Поверх рукописи покоился большой конверт из грубой оберточной бумаги с грифом «Госкомитет по радио и телевидению СССР». В конверте оказались письма с подчеркнутыми моей рукой строчками.

…Много лет назад, во время оно, я получил внештатную работенку в радиокомитете. Нужно было отвечать на письма радиослушателей, такой был порядок. Судя по тому, что письма остались у меня, я на них не ответил. Лишился скромного заработка. Да и что можно было ответить?

…«Дорогая редакция! В настоящее время, у нас в райцентре проблема найти демисезонное пальто, размер у 4, рост 4, свободного покроя, темно–синего цвета для. женщины брюнетки ценою до 8о рублей»….«Прошу принять меры к нашему зоотехнику. Подобно Дон. Жуану, он. сожительствует со многими колхозницами».

…«Пишу вам один скандальный случай и плачевное дело для. государства, Наш начальник ни к кому не вежлив. И у него укоренилась частная собственность. Но не это главное. Главное ниже. Вчера он. снова начал опохмеляться, и до того иаопохмелялся, что стал разгонять всю нашу контору райпотребсоюза в разные стороны»….«Все население нашего местожительства просит, вас засыпать лужу на Староводопроводной улице. Начинается падеж котов и кошек. Горсовет, поник головой».

…«Прошу передать по радио мою клятву. Клянусь: я буду абсолютно неузнаваем во всех отношениях. Я клянусь святой клятвой и даю неру шимо слово разным родным, знакомым и всем радиослу шателям. Пусть Леночка, услышав эту передачу, сообщит по моему адресу. Помогите наладить счастье нашего будущего дитя!»