505
Шрифт:
оттуда, писем иль сгорают
меж сфер, и прахом их костей
снежинки кружатся и тают.
И чтобы птицы так не жглись
и пухом чернь ту не впитали,
сгоняем прочь, храня их жизнь,
И жжём костры для тех, кто пали…
Вечный огонь
Цветком из камня он растёт,
меж пор брусчатки пробиваясь,
и словно памятный костёр,
второй уж век горит, взвиваясь.
Внимает гимну в сим кругу,
хранит тепло ушедших в небо.
А уголь – боль и зло к врагу,
дрова горящих изб и хлеба.
И пусть смиренно он горит,
не покидает смирных недр
вулканом мести, что горчит,
и что на пламя лих и щедр.
К камням надёжно он пришит
заветным вентилем и долгом.
И буйный факел лишь страшит,
что отнесёт искру к порогу
немецких хат. Он – страж стране,
что миру мир несёт сердечный.
И пусть огонь горит в огне,
являясь сердцем его вечно.
Навстречу
В её объятиях не гость,
не царь поэм, пока что…
Но смело топаю чрез мост,
ловя блеск взора каждый.
Она, как радужный цветок!
Все розы ниже рангом.
Не любит мёд, вино и рок.
Пестра, мила, как ржанка.
Ах, сколько песен, ярких нот
в распевах милой пташки?
Гляжу охотливо, как кот,
на ласковость мордашки.
И вот уж вижу дольки уст,
вкусней что пор шербета.
И я стремлюсь на наш союз
богини муз с поэтом.
Иди навстречу, длань подай,
сцеплюсь с тобою дюже.
Впущу в продуманный свой рай,
назвав его "Катюша".
Панковой Катюше
Инстинкт
Тумана вьёт светлая пена.
Шум винного моря в очах.
Двух судеб грядет перемена,
друживших ещё в малышах.
С листвою играются травы,
в дыханьях играют слова.
А сердце, как будто б и справа, -
настолько любовь их сильна!
И падают ско?вы, запреты,
и рушатся стены одежд.
А руки уж страстью согреты
взаимной, устроив мятеж
над вечно былым и державшим
смиреньем, смущением зря,
и вот, наконец-то, порвавшим
завесы, темь дум озаря.
Вулкана вся заводь клокочет.
Того виной чувства ль вино!?
Пусть будет, как молодость хочет!
Пусть будет, как быть не должно!
Обнимашки
Я кутаюсь в запахи кожи
и нити причёски твоей,
что так ароматят немножко
мотивами южных ветвей.
Колышутся старые флаги
и полог согревшихся туч.
И лужиц ряби?тся вся влага,
в которых копается луч.
В охапке сладчайше я таю.
И встречею ум дорожит.
А мартовски рядом витает
пылинка снежинки в тиши.
Приятностью лакомо веет
с одежды, осколков нагих.
Пусть губы навеки нам склеит
один поцелуй на двоих!
А толпы мелькают забыто,
как сотни вселенских комет.
Пусть будем в сей позе отлиты
в свиданий модель, монумент!
Панковой Катюше
The Lensky
Раздал вам чудо, шанс, сюрпризы,
от клеток всех, оков ключи.
Лицо своё не вставил в ризы.
Теперь ждут казни палачи.
С колен вставайте и из лужи,
плодитесь верой, не тоской,
и каждый счастий всех заслужит,
и с маслом каши уж густой,
братанья с миром, без роптаний
святую жизнь славянских лет.
Прошли вы сотни испытаний,
и плети, голод, низость бед.
Я к вам пришёл, темь озаряя!
Повержен хлюст и лжец, сатрап.
Ну, что стоите, взор теряя?
Иль раб всегда по духу раб?
Животные
Бредут рогато, зло, устало,
тряся ли выменем, хвостом,
и желчь сливают за кустами,
и высят хла?мность за мостом.
А пьют! – до рвоты, рёва, визга,
ища стык с мышцей половой.
И дорожат всё больше миской,
чем полной мыслей головой.
Плодятся, множась неуёмно
и неумело, как слепцы,
как черви в куче мира тёмной,
но водрузив на лоб венцы.
И скалят клык, и падаль делят
срамны?х дел жирные стада.
Иные – слабых пастью мелят.
А я тут – Ной среди скота.
Demoversion
Усыпаны разным салютом
преддверия рая всего.
Наполнены чувственным людом
и мудрым все сени его.
Приветливы двери околиц
улыбкою тихой подков.
Не каждый тут гость – богомолец.
Османы, масаи с боков.
А пола алмазные шири
накрыты коврами бело.
Песчинок от злобы и сыри
сюда занести не могло.
На стенах огни акварелей,
витражные капли окон.
"Внутри восседает Бог белый" -